какой можно устроить себе праздник. Абонент, готовый оплачивать полную компьютерную программу, имеет возможность с помощью своего терминала получать все, что только захочет человек, встав с постели.
Музыка? Ради бога. Я могла заказать концерт, идущий в прямом эфире в этот вечер в Беркли, но с таким же успехом можно было посмотреть и послушать концерт, состоявшийся в Лондоне десять лет назад, хотя, скорее всего, дирижер, стоявший у пульта в тот вечер, уже умер. Электронам нет до этого ровным счетом никакого дела. Стоит любой информации попасть в память компьютера — и время умирает. Все сокровища ушедших времен будут брошены к вашим ногам — только клавишу нажмите.
Босс назначил мне курс компьютерного обучения, и у меня оказалось гораздо больше возможностей черпать информацию, чем у любого из студентов Оксфорда, Сорбонны и Гейдельберга во все времена.
Но ощущения, что я «хожу в школу», у меня поначалу не было. В первый день за завтраком мне было передано, что я должна явиться к главному библиотекарю. Профессор Перри — очаровательный старичок, я с ним познакомилась, когда проходила основной курс обучения. Выглядел он сейчас усталым и озабоченным — дело вполне понятное: ведь на его плечи легла доставка всей библиотеки Босса из Империи в Калифорнию. Видимо, он не спал много ночей подряд, пока все не встало на свои места. Босс всегда и во всем требовал порядка и вдобавок упорно предпочитал кассетам, микрофильмам и дискетам настоящие печатные книги в качестве основного фонда библиотеки.
Когда я явилась в библиотеку, профессор Перри был занят. Он рассеянно взглянул на меня и указал на столик с терминалом в углу.
— Присядьте здесь, мисс Фрайди, прошу вас.
— А что мне делать, профессор?
— А? Трудно сказать. Несомненно, нас введут в курс дела попозже. Я сейчас просто кошмарно занят — персонала не хватает. Почему бы вам пока не ознакомиться с оборудованием и не позаниматься… чем хотите?
Познакомиться с оборудованием? Да ничего такого особенного в оборудовании библиотеки не было, за исключением дополнительных кодов, набрав которые вы получали доступ к банкам данных Гарвардского и Вашингтонского университетов в Атлантическом Союзе (без необходимости связываться с сотрудниками и промежуточными компьютерами). Кроме того, была возможность пользоваться личной библиотекой Босса — ее массив располагался на стеллажах прямо рядом с моим столиком. Я могла даже читать его собственные старинные книги на экране своего терминала, переворачивая страницы нажатием соответствующей клавиши и не вытаскивая саму книгу из капсулы с азотом.
В это утро я решила поинтересоваться историей Виксберга — больше в голову ничего не приходило. Я внимательно просматривала библиотечный каталог Туланского университета — лучшей библиотеки в Республике Техас, — как вдруг совершенно неожиданно на экране пошла информация справочного характера о спектральных типах звезд. Я была немало обескуражена. Даже не знаю, почему это произошло.
Но делать было нечего, и я углубилась в историю эволюции звезд. Именно тогда, когда я уже начала кое-что понимать, профессор Перри предложил мне пойти на ленч. Я попросила его подождать меня пару минут и сделала в блокноте заметки относительно тех разделов математики, которые мне нужно было изучить. Астрофизика — увлекательнейшая наука, но, чтобы понять ее, нужно научиться говорить на ее языке.
После ленча я предприняла еще одну попытку копнуть поглубже историю Виксберга и получила в качестве справочного материала… что бы вы думали? Старинный мюзикл под названием «Шоу на пароходе». Подобными «историческими справками» я наслаждалась целый день до самого вечера — старыми бродвейскими мюзиклами о золотых деньках, царивших до того, как Северо-Американская Федерация распалась на составные части. Похоже, людям в те времена жилось совсем неплохо. Мне-то уж точно было весело: я посмотрела и послушала, кроме «Шоу на пароходе», «Студента-принца», «Мою прекрасную леди» и отобрала еще дюжину оперетт на будущее. (И это называется «ходить в школу»?)
На следующий день я решила сразу после завтрака взяться за серьезное изучение профессиональных вопросов, в которых чувствовала себя не слишком уверенно. Раз уж, думала я, мои учителя составили для меня программу и я ее вот-вот получу, у меня явно не будет больше времени на обучение по собственному выбору: я отлично знала, что обучение в системе Босса может запросто составлять двадцать шесть часов в сутки. Но за завтраком Анна спросила меня:
— Фрайди, не могла бы ты рассказать мне о влиянии Луи Одиннадцатого на французскую лирику?
У меня кусок в горле застрял.
— Ты что, издеваешься? — спросила я, откашлявшись. — «Луи Одиннадцатый» для меня — название сорта сыра. А единственное французское стихотворение, которое я помню, это «Мадемуазель из Арментьера». Устраивает?
— А мне профессор Перри сказал, чтобы я тебя спросила.
— Он тебе голову морочит.
Старикан Перри недовольно глянул на меня поверх очков, когда я явилась в библиотеку.
— Прошу прощения, профессор. Это вы сказали Анне, чтобы она справилась у меня относительно влияния Луи Одиннадцатого на французскую лирику?
— Что? Да-да, конечно… Только, пожалуйста, если вас не затруднит, не отвлекайте меня сейчас, прошу вас. Очень, понимаете, запутанный кусок программы…
Он опустил голову и углубился в изучение компьютерных распечаток, начисто забыв о моем существовании.
Не зная, на кого злиться, я села за столик и запросила у компьютера данные о Луи Одиннадцатом. О поэзии я не узнала ни черта — насколько я успела уловить, Король-Паук за всю жизнь не срифмовал даже «ton соп» с «c’est bon»[499], да и особым меценатом не числился. Но зато я почерпнула массу сведений о политической обстановке в XV веке. Уйма жестокости. Дворцовые заварушки, убийственно напоминавшие ребячьи ссоры и драки, знакомые мне по приютским временам.
Остальное время до конца дня я потратила на изучение французской поэзии начиная с 1450 года. Местами очень недурно. Французский язык гораздо больше годится для лирики, чем английский. Бедный Эдгар По, представляю, сколько труда он вложил, чтобы добиться от английских диссонансов приличного звучания! Что касается немецкого — то я вообще удивляюсь, как немцы отваживались стихи сочинять. Некоторые переводы звучат гораздо лучше подлинников. Нет, это не вина Гете или Гейне — просто уж такой язык безобразный. А вот испанский, скажем, настолько красив и музыкален, что даже реклама стирального порошка звучит гораздо красивее любого английского стихотворения, написанного верлибром. Да, спору нет, красив испанский — настолько хорош, что гораздо лучше не понимать, о чем речь в стихотворении.
В общем, мне так и не удалось узнать, какое же, черт бы его подрал, влияние оказал Луи Одиннадцатый на французскую лирику.
А в одно прекрасное утро, явившись в библиотеку, я
