Мы, со своей стороны, могли подумать, что дамы юаланские избегают нас, опасаясь таких же припадков. Совершенное отсутствие их нас изумляло. Они не только не показывались нам, но и в ближайших селениях нигде не встречались; так что можно было подумать, что все они усланы куда-нибудь внутрь острова, хотя это не согласовалось ни с доверием жителей к нам, ни с некоторыми пантомимами первых посетителей.
О Сипе и Нене не было никаких слухов с самого того дня, как мы имели серьезное объяснение о покражах. Мы догадывались, что они не решаются показаться, не отыскав украденного, и не ошиблись. 30 ноября поутру явился, наконец, друг мой Нена и объявил с радостью, что вслед за ним едут юросы Сипе и Сигири, которые везут «масса» (железо), с выставленными тремя пальцами, в которых мы узнали наши три кофель-нагеля. И действительно, через несколько минут приехали и последние с кофель-нагелями, завернутыми в банановые листья. Последовали длинные рассказы, как и где они найдены, из коих я, конечно, ничего не понял, но радость их была недвусмысленна. Сипе несколько раз принимался меня обнимать. В пылу комплиментов не забыл он, однако, о «телла» (топор); я помнил не хуже его свое обещание; подарки были готовы. Рассадив старшин по чинам в палатке, велел я внести с торжеством предназначенные им сокровища – на каждого по топору, рубашке с запонкой и зеркалу, чтобы они скорее могли иметь удовольствие видеть великолепное свое убранство. Они были в восхищении, и Сипе в восторге снял с себя и на меня надел ожерелье свое из сухой травы, которое, однако, так сильно терло опаленную солнцем мою шею, что я не мог продержать его на себе ни минуты. После нескольких слов объявили они желание ехать на шлюп, чтобы показать Сигире (который у нас еще не был) юроса Николая (портрет русского императора). Возвратясь оттуда, застали они нас за обедом, в котором не отказались принять участие. За столом Сипе вздумалось поменяться именами с Ратмановым – первый пример этого, общего в Южном море, обыкновения. Тотчас и другие того же захотели, и на мою долю пришелся приятель мой Нена. Он вышел из палатки и объявил толпе, что он отныне юрос Лицке, а что Нена сидит в палатке; народ изъявил свое одобрение длинным «уэ!».
С этого времени были мы в беспрестанных и самых дружеских сношениях с жителями, и так как мы никого не отпускали с пустыми руками, то ежедневно имели посещения старшин из Леллы. Я назову главнейших, больше для того, чтобы дать понятие об их именах: Канка, отец Нены, веселый и любезный старик, в котором мы узнали старшину, упоминаемого Лессоном; Сигуарка, Сеоа, Сеза; Нена, или Лицке, как его называли, являлся часто и предлагал быть проводником для других, нередко объясняя то, чего и сам не понимал. Посетители снабжали нас в изобилии хлебными плодами, сахарным тростником и, умереннее, кокосами и бананами.
2 декабря имели мы два первых дамских визита: жена Каки в сопровождении всех почти женщин из Люаля; они, пробалагуря у нас более часа, щедро одаренные, побрели через воду домой; хохот их и болтовня долго еще были слышны.
Другое посещение, трех или четырех молоденьких и пригожих девушек из более отдаленных мест, имело цель гораздо менее чистую. Сопровождавшие их родственники, или, может быть, господа, нимало не двусмысленными знаками объясняли цель своего прибытия. Мы не изведали опытом, точно ли это было их намерение или только хитрость, чтобы выманить у нас несколько подарков, но, если мы не ошибались, лица посетительниц выражали неудовольствие о неудачном покушении. К чести их должно, однако, прибавить, что они все время вели себя очень скромно.
Пользуясь первой свободной минутой, ездил я 4 числа на байдарке в селение Люаль. Чтобы достигнуть его, нужно проехать сквозь опушку мангровых и других растений, окружающих берег сажен на 100 или более. Странно и интересно проезжать в лодке сквозь весьма густую рощу деревьев, растущих на тысячесводной аркаде, вздымающейся из воды бесчисленным множеством отростков, которые сплетением своим образуют непроницаемую стену. Селение Люаль лежит на весьма крутом берегу в густой роще хлебных, банановых и пандановых деревьев. Дома, или лучше сказать шалаши, его составляющие, разбросаны без всякого порядка. Мы нашли их совершенно пустыми. Ни одна душа не вышла нам навстречу, и если бы не два или три простолюдина, нам уже известные, которые, лежа небрежно на рогожах в большом шатре, приглашали нас сесть, то можно бы счесть селение вовсе покинутым. Это обстоятельство, и прежде уже замеченное, мы не знали, как объяснить. Доверие и приязнь к нам жителей, ласковое наше с ними обращение и подарки, которыми мы их осыпали, никак не позволяют предположить, чтобы они из ревности или боязни прятали от нас свои семейства. Невероятно также, чтобы они, уезжая куда-нибудь на время, увозили всех с собой.
Прогулка наша была непродолжительна, потому что в одном шаге от селения начинались овраги, плетни и непроходимая чаща. Мы готовились уже ехать обратно, как прибыл юрос Сигира. Он был на пути к нам. Его приезд оживил сцену; сейчас же принесли плодов, и началась стряпня. Мы тут в первый раз видели приготовление сека, которое Сигира начал тем, что отломил все ветви с листьями и принес их в дар божеству, поставя на особо устроенное место в углу, с весьма торжественным и таинственным видом.[370]
Сигира проводил нас до стана, с небольшим запасом фруктов, обещав на другой день привезти более.
На следующее утро обнаружилась первая новость, что ночью с одной из шлюпок украден дрек. На это первое наглое воровство не мог я уже смотреть сквозь пальцы, и потому, когда Сигира приехал с обещанным, то ему было сказано, что мы ни с кем из них не хотим иметь никакого дела, покуда не отыщется дрек. Оставя лодку с фруктами у нас, отправился он немедленно в Люаль для поисков, однако через час, не являясь сам, прислал за своей лодкой, из чего мы заподозрили, что он не совсем чист в этом деле. Не желая начинать ссор, не велел я лодки его задерживать. Вечером посетили нас юросы Нена и Сеза, первый с подарком от Канки. Я обоим жаловался на покражу, не дал ни одному топора, как они ни просили, но обещал, если отыщут дрек.
Поутру Сеза явился опять, но ничего не хотел знать о дреке, следовательно, не получил топора; зеркало в золотой рамке, по-видимому, совершенно его утешило, он забавлялся, пуская зайчиков по глазам своих подданных; потом заставлял их плясать; словом, был веселее, чем когда-нибудь; все это была хитрость, чтобы отвлечь наше внимание. Занятые астрономическими наблюдениями, были мы внезапно встревожены криком «караул!»; вмиг все было в ружье. Я тотчас велел захватить Сезу, однако он со всеми подданными был уже в полном отступлении по берегу к N, что и показало его зачинщиком шума. Я опасался драки, но успокоился, узнав, что все дело в похищении топора. Плотник наш, чтобы стуком своим не мешать нашим наблюдениям, вышел работать из стана. Один из диких, которого за минуту до того видели перешептывающимся с Сезой, подкрался к нему сзади, ударом в голову сбил с ног и, выхватив топор, пустился бежать через отмель в лес. Более привычный к такой прогулке вор от нас ушел, и потому нам осталось только захватить до полдюжины лодок, бывших близ нас, из которых две принадлежали Сезе, а прочие нашим приятелям люальским. Одного из них, Легиака, отправили мы парламентером к Сезе с приглашением к нам прийти, но без успеха, и вся толпа его скрылась за мысом к северу. Мы приняли меры на случай, если бы миролюбивые наши хозяева вздумали ополчиться, – удвоили караул на берегу и поставили в подходящем месте фальконет. Лодки вытащены были на берег, и я приказал на глазах наших пленных сделать все приготовления к сожжению их, потом отпустил их с объяснением, что если украденное не будет возвращено, то все эти лодки и еще многие другие непременно будут сожжены.
