гостиной снова полный сбор. Она подошла к лестнице, облокотилась о перила. Сверху ей была видна вся зала. Зоя, Ирина, жена Константина Жека сидели в креслах перед камином в расслабленных ленивых позах. Возле самой лестницы стоял Федор, — видимо, он собирался подняться наверх, но брат Ираклий, как скала, преградил ему путь:
— А я тебе говорю, тренируй мускулы, хиляк, занимайся спортом, — внушал он с высоты своего роста. — Смотри, вот через годик забреют в армию, так там на тебе, уроде хилом, весь взвод выспится.
— Отстань от меня. — Федор пытался его обойти, но не тут-то было.
— Думаешь, отмажешься? Щас. Отец умер, а Костян не будет за тебя в военкомате пороги обивать. Очень надо. И денег мы не дадим на отмазку. Не жди. Я лично не дам. И Костян не даст.
— У меня свои деньги есть.
— Свои. Скажите, пожалуйста. У него свои. Ничего у тебя нет, запомни. Ты несовершеннолетний. По закону опекуны у тебя до восемнадцати. И опекуны эти — мы. А мы считаем, что армия тебе только на пользу пойдет. Зойка, скажи?
— Оставь его в покое, — бросила Зоя через плечо. — И вообще хватит пить и ко всем цепляться.
— А я пью не один. — Ираклий, точно фокусник, поднял над головой бутылку коньяка «Реми Мартен», она все время была у него в руках. — Девки, надо выпить. Ирка, тащи бокалы.
Ирина встала и пошла. Вернулась через минуту с хрустальными бокалами.
— Ты-то хоть не пей, Жека, — сказала Зоя Евгении.
— Я знаю, что нельзя, но я не могу. Такой день ужасный, такая тоска. И вчера был ужасный. И позавчера. И поза-позавчера. Сколько же можно? Когда этот ужас кончится? — простонала Жека, томно откинувшись на спинку кресла.
— Ехала бы к родителям. — К ее креслу подошел Федор. Его взгляд был устремлен на ее выпуклый живот. — Тебе просто страшно.
— Ты сам вот попробуй, роди. Я погляжу, будет тебе страшно или нет. — Жека взяла у Ираклия бокал с коньяком. — Это мне много. Этот возьми себе, а мне плесни один глоток.
— Два глотка. — Ираклий щедро плеснул. — Да, Федюня, ты вот сам попробуй роди. Слабо? А, да ты только об этом и мечтаешь, по-моему.
— Отвяжись ты от меня. — Федор забрал у него бутылку, налил себе полный бокал и залпом выпил.
«Видела бы это Варвара Петровна», — ужаснулась Нина.
— Если этот бесконечный траур продлится еще, мы все сойдем с ума, — объявила Ирина. Голосок ее звучал жалобно. — Я лично точно сойду. Это не ее, это нас всех заживо похоронили. Ничего нельзя. Мать не разрешает. Костька бросается, как пес бешеный. Кататься на мотоцикле нельзя. Я в кино хотела, в «Ролан» на «Хроники Нарнии», так мать мне такой скандал закатила. Та-акой скандал! А что я такого сделала? Ну, поехала бы в кино, отвлеклась.
— Девки.., ау, сестренки, сестреночки. — Ираклий хлопнул в ладоши. — А хотите, прямо сейчас махнем в «Пропаганду» на всю ночь, там диджей новый, или нет, лучше поехали в «Вудсток».
— А что люди скажут? У них сестру зарезали, а они в клубе отрываются? — спросила Зоя.
— Да какие люди-то? Кто чего скажет? — хмыкнул Ираклий. — Всем наплевать.
— Это тебе наплевать. — Зоя встала. — Ты ведешь себя как.., как настоящая скотина. Как скот бездушный. А ведь она.., а ведь Дуня.., ты вспомни, сколько она тебе добра сделала. Мать тебе, по сути, заменяла, когда ты был мальчишкой… И потом позже, ты вспомни, когда ты грязный, пьяный, с мордой своей наглой, в кровь разбитой не к отцу сюда, а к ней домой являлся, разве не она тебе ссадины твои лечила, обрабатывала? А кто с тобой по всем врачам в ЦИТО таскался, когда ты ногу сломал?
— Упал с мотоцикла неудачно, подумаешь. И я ее заботиться о себе не просил, она сама…
— Она-то сама. А ты.., ты сволочь порядочная. — Зоя топнула ногой. — А теперь, когда она мертва, ты тащишь всех в клуб!
Ираклий поставил бутылку на каминную полку.
— Да ладно тебе, Зойка, я пошутил.
— Так по-скотски не шутят.
— Я сказал, что пошутил. И все, баста. Что, Ирка, ушки свои розовые навострила? Старшие ругаются — малявкам кайф, да? — Ираклий щелкнул Ирину по лбу, она тихо взвизгнула, ударила его по руке. — Ни в какой «Вудсток» мы, конечно, сегодня не поедем.
— А завтра? — спросила Ирина.
— И завтра, скорей всего, тоже.
— Тоже мне, строит из себя скорбящую Ниобею. — Ирина, выказав похвальное для своего юного возраста знакомство с греческой мифологией, покосилась на Зою. — Еще нотации читает. Думаешь, не знаю, куда ты вчера после церкви моталась? В студию к Анхелю своему? Танго танцевать?
— Танго — это другое дело, — гордо ответила Зоя.
— Другое дело? — Ирина тряхнула мелированными волосами. — Ни фига себе.
— Танго есть танго. Его танцуют всегда, даже после смерти тех, кого любишь. — Зоя встала перед сестрой. — Вставай.
— Чего?
— Вставай, я тебе покажу. Это тебе не в клубе задницей трясти и не на мопеде гонять.
— Пошла вон. — Ирина отвернулась.
— Зоя, покажи мне. — Федор швырнул пустой бокал на кожаный диван, коньяк ударил ему в голову. — Ирка, организуй нам музыку.
— Еще чего.
— Давай, шевелись, — усмехнулся Ираклий. — Ты ж сама только что от тоски дохла. Итак, мадам и мсье, леди и джентльмены, первая часть марлизонского балета.
Упрямая Ирина не двинулась с места. В глубине гостиной Зоя сама поставила в музыкальный центр нужный диск. Зазвучало танго.
— Ко мне, — скомандовала Зоя, и ее младший брат-школьник, вытянув руки, бросился к ней со всех ног. Двигался он смешно. Что-то нескладное и трогательное было в его щуплой подростковой фигуре, облаченной в потертые джинсы и теплый толстый свитер с оранжевым солнышком на груди.
— Только ты веди сама, — попросил он смущенно.
— Стой прямо, не горбись, следи за осанкой. Раз, два, на счет «три». — Зоя поправила его руки, повернула его голову за подбородок в профиль и…
Танго. Они танцевали танго в гостиной под взглядами семейных портретов. Зоя вела, как мужчина. Ее брат был в ее руках, как воск и как женщина — проход, поворот, пируэт, изгиб. Она вертела им, как послушной куклой. Он подчинялся. «Ногу выше», — командовала она, и он поднимал свою ногу в джинсах и клал ей на бедро. Неуклюже, однако очень прилежно и очень страстно выгибался назад, открывая взору свою мальчишескую тощую шею с выпирающим кадыком. «Темп быстрее, не спи, скользи». — И он по команде сестры, двигавшейся изящно, властно и плавно, скользил: на нем были только носки, свои модные кроссовки он скинул в углу, едва лишь
