Петр Эрнестович слегка приподнял брови. — А что тут такого? Мы с вашей мамой поженились, когда вокруг рвались снаряды, и каждую минуту гибли люди.
— Конечно, папа, — поддержал его Эрнест, — Лиза имеет полное право на счастье. Раз уж мы все здесь собрались, то нужно будет послать молодым коллективное поздравление от всей нашей семьи, что думаете, парни? — он весело посмотрел на сестру и брата.
— Да, наверное, — Маша вздохнула, — я рада за Лизу, могу представить, что она пережила! Так и не нашли тех негодяев?
— Пока нет, — отец угрюмо покачал головой, — но мы с Сережей рады, что Лиза с Тимуром начали понемногу приходить в себя. Когда все это случилось, а потом и Халида слегла, на них было страшно смотреть. Я хотел, чтобы Рустэмчик с Юркой остались со мной в Ленинграде, даже с одной знакомой договорился, что она мне с ними поможет, но Сережа ни в какую.
— Зачем это, папа? — неожиданно резко спросил молчавший до сих пор Женя. — Зачем тебе брать их сюда?
— Там сейчас все внимание сосредоточено на болезни Халиды, такая атмосфера травмирует детей. Ты же видел, какие они стали весной? Одно время вообще играть разучились — забьются куда-нибудь в угол с книжкой или перед телевизором весь день сидят. За лето в лагере хоть немножко отошли.
— Я не про то, я вообще спрашиваю, зачем тебе нужны эти дети? Они нам никто.
— Что ты говоришь, Женя! — широко раскрыв глаза, ахнула Маша. — С ума сошел!
На какое-то время воцарилась мертвая тишина, Петр Эрнестович, сузив глаза, пристально смотрел на сына.
— Как это никто? — медленно произнес он. — Рустэм и Юра — дети твоего родного дяди.
— Ты прекрасно знаешь, что они не его дети! — поднявшись, Женя с грохотом отшвырнул ногой стул. — Я вообще не понимаю — ведь дядя Сережа прописан в квартире тети Ады?
Петр Эрнестович изумленно посмотрел на сына и, почему-то почувствовав себя виноватым, начал объяснять:
— Да, нам пришлось дядю Сережу отсюда выписать — если бы тетя Ада не успела его к себе прописать, после ее смерти квартира бы пропала. А так мы со временем сделаем родственный обмен, и квартира тети Ады останется тебе. Эрик медик, когда у него закончится стажировка, я оформлю его в свой институт и ему тоже сделаю квартиру. Мы с мамой и дядей Сережей так и планировали — у каждого из вас будет своя жилплощадь, потому что вы молодые, захотите жить отдельно, а мы уж будем доживать свой век здесь, и Сережа останется с нами. Позже бы я самому себе сделал квартиру через свой институт, и эта квартира отошла бы Маше, но теперь вот так получилось, что Маша американка, отрезанный ломоть.
— Папа, ну что ты говоришь! — Маша погладила отца по плечу. — Мне квартира не нужна, но какой же я отрезанный ломоть!
— Почему я должен отсюда уходить и оставлять эту квартиру дяде Сереже? — глаза Жени недобро сузились. — Я живу здесь и прописан здесь, а дядя Сережа прописан в той квартире — так пусть он и уходит. Почему он, когда вернулся со своей экспериментальной базы, поселился здесь да еще привез с собой свою жену и ее детей? Это мой дом, и я не хочу, чтобы мне мешали! Из-за них и их проблем я постоянно отрываюсь от работы над диссертацией.
Наступила гробовая тишина, потом Эрик свистящим шепотом сказал брату:
— Заткнись, а то я сейчас сам тебя заткну!
Не ответив, Женя выскочил из комнаты. Маша заплакала, спрятав лицо в ладонях.
— Папа, что такое случилось с Женей? Он с ума сошел? Он никогда не был таким… таким злым.
Петр Эрнестович был бледен и выглядел сильно расстроенным.
— Возможно, я должен был поговорить с вами об этом раньше, — сказал он, — но нам с мамой всегда так хотелось, чтобы вы росли свободными от бытовых мелочей! Я не думал, что из-за квартиры Женя так…
Маша начала всхлипывать, Эрнест торопливо произнес:
— Не огорчайся, папа, у Женьки иногда случаются заскоки, ты же знаешь. Помнишь, как он один раз при Тане отозвался о тете Наташе, после ее гибели? Мама тогда даже дала ему пощечину, а ведь она никогда прежде и пальцем не тронула никого из нас. Но потом Женька жутко мучился и жалел об этом, я знаю. Ну, находит на человека, что сделаешь?
Петр Эрнестович покачал головой и вздохнул.
— Ладно, не будем об этом. Что бы с вами ни случалось в жизни, мама всегда говорила мне: «Это наши дети, Петенька, ничего не попишешь». Женя — мой сын и ваш брат, чтобы он ни делал, как бы он себя ни вел.
— Машка, немедленно прекрати реветь! — строго проговорил Эрнест. — Папа, ты только не расстраивайся, я ему вправлю мозги — по-братски, не волнуйся.
Однако Женя, взяв себя в руки, вернулся минут через десять.
— Я очень извиняюсь, — весело произнес он, садясь на свое место, — кажется, наговорил нехороших вещей, прошу прощения. Папа, прости, пожалуйста, я не хотел никого обидеть, но с этой диссертацией у меня иногда ум за разум заходит.
Выражение лица Петра Эрнестовича оставалось расстроенным.
— Нет, возможно, ты и прав, — ответил он, — это моя вина. В восемьдесят девятом, когда закрылась база, у Сережи был выбор — ему предлагали возглавить кафедру на биофаке МГУ, он мог остаться в Москве и обменять квартиру Ады на московскую. Это я настоял на том, чтобы они с Халидой приехали в Ленинград. И на том, чтобы мы жили все вместе. Я чувствовал себя безумно одиноко после смерти Златушки, а тут еще Эрнест собрался в Париж на стажировку, Маша постоянно где-то носилась со своими гастролями, ты почти не бывал дома. Мне просто страшно стало остаться одному. Но я не подумал, что для тебя это создаст помехи — квартира у нас большая.
— Папа, тебе не нужно оправдываться, — нетерпеливо прервал его Женя, — я же сказал: я извиняюсь.
— Не прерывай меня, пожалуйста, я еще не все сказал, — лицо и взгляд отца внезапно стали жесткими, — так вот, хочу тебя успокоить: Халида сюда уже не вернется. Не хотел вам говорить, но врачи отводят ей еще от силы два-три месяца жизни.
— Папа! — ахнув, Маша поднесла руки к горлу.
— Подожди, дочка, я должен все объяснить твоему брату. Дальше: Рустэмчик с Юркой останутся в Москве — на этом настаивает Лиза. Она теперь единственная женщина в их семье и полагает, что братьям с ней будет лучше, а Сережа при нынешних обстоятельствах не считает себя вправе идти против
