он, по-видимому, напротив усиливался. Суворов приказал выстроить войска в боевой порядок и оставить их в оном, до пения петуха, что означало — до полуночи. Все, несмотря на холод, сырость и неудобство положения, весело повиновались, не показывая даже и виду на жалобы, Суворов, довольный их послушанием, сел в свою карету как бы в том, чтобы оставить их на местах, потом приказал ехать мимо фронта, высунул голову в дверцы и запел петухом. Солдаты пошли, смеясь, обратно в лагерь, говоря, что знали очень хорошо, что этот приказ, не имевший, по-видимому, причины, должен был, однако, привести к веселой шутке.
Суворова обвиняли в жестокосердии, и в особенности укоряли его за дело под Прагой[386]. Но в истории, как и в частной жизни всегда бывают некоторые личности, которым, по-видимому, дозволено все, а другим ничего не прощают. Верно, забыли, что поляки перерезали русских в Варшаве в мирное время! Политика дворов требует и повелевает иногда мщение, которое служило бы уроком в будущем. Правда, что эти уроки только раздражают и усиливают вражду, вместо умиротворения, но кто может надеяться на содеяние[6] политики дворов мудрой, человеческой и справедливой! Ее следует призывать к ответу, или, вернее, заблуждения человеческие, а не полководца, исполняющего ее повеления. Впрочем, среди успехов своих в Италии Суворов совершил подвиг человеколюбия, объявив, что за каждого французского эмигранта, казнимого своими соотечественниками, он будет произносить смертный приговор четырем французским пленникам, которые попадут ему в руки. Поэтому, не защищая его безусловно по этому поводу, я спрошу, однако, не следует ли принимать во внимание при обсуждении образа действий полководцев обстоятельств затруднительных, а поэтому и служащих к смягчению приговора, обстоятельств, в которые они бывали поставлены. Разве Велизарий, величайший из полководцев и лучший из людей, не перерезал без различия возраста и пола всех жителей Неаполя, одержав над ними блестящую победу. Осада Магдебурга Тиллием[387] и резня жителей этого города, а впоследствии пленники в Яффе, убитые Бонапартом, разве навлекли на них прозвище варваров за один только эти одиночные случаи? Разве Тюреннь[388] не опустошил Пфальц, а Карл Великий, за то, что резал тысячами саксонцев для обращения их в религию, не были сопричислены к лику святых?
ГЛАВА XXXI
Царствование Императора Павла I. Преобразование во флоте А. С. Шишкова. — Мальтийские рыцари. — Цензура. — Маневрирование флота. — Преследование нашей семьи Кушелевым. — Моя отставка и новая цель жизни. — Смерть капитана Проби, моя просьба об увольнении и резолюция Императора. — Моя невеста. — Князь Лопухин. — Я в деревне и приезд курьеров. — Мое прибытие в Павловск, разговоры с Кушелевым и столкновение с Павлом — Я в крепости. — Граф Пален. — Аудиенция у Императора в Петергофе.
Занимаясь этим прекрасным преобразованием армии, Император Павел не позабыл также и флота. Начальник его канцелярии, бывший у моего отца мичманом — Кушелев[389], сделавшийся знатным вельможею, занялся в досужие минуты между заботами о киверах и мундирах, собиранием коллекции сигналов. Фолиант, в четыре или пять дюймов толщиной, внезапно появился в свет с одобрения Его Величества и был принят в руководство. Тогда у меня была небольшая книжка сигналов английских, форматом в восьмерку, толщиной в мизинец, что может служить мерилом для сравнения между обоими флотами. Зато в книге Кушелева ничего не было забыто до самых списков кушаний офицерского стола сообразно временам года.
Сказано было, например, что в сентябре они уже могли кушать сосиски и сыры тогда как прочие блюда предназначены были для других месяцев года. Необычайное усовершенствование было особенно введено в ночных сигналах, главная цель которых должна бы, кажется, заключаться в том, чтобы быть видимыми издали, но здесь фонари, будучи составлены из синих, красных или зеленых стекол, совершенно скрывали огонь. Мне часто случалось спускать их обратно, после подъема на несколько сажень, в той уверенности, что огонь потух, но по открытии фонаря оказывалось, что ничего подобного нет.
Наконец автор, не довольствуясь тем, что он наградил флот этой нелепой книгой, послал три экземпляра русскому посланнику в Лондоне, для передачи одного королю, а двух — парламентским камерам, но посланник, граф Воронцов, вероятно, не желая унизить англичан обучением их подавать сигналы по методе Кушелева, отвечал, что в Англии не в обычае делать подобные подарки. Кушелев, ожидавший себе не менее, как ордена Подвязки в обмен за свою книгу, обиделся на этот отказ и постарался, насколько мог, разладить Россию с Англией. Не сомневаюсь в том, что он способствовал этому, как увидим впоследствии.
Между любимцами Кушелева оказался, к великому моему удивлению, мой молодой и завистливый товарищ, Шишков, состоявший при моем отце во время шведской кампании. С этой минуты я потерял остаток приязни и уважения, которые еще питал к нему. Хотя он и не был одарен ни большим умом, ни особенными способностями, но, как прилежный всегда к делу, казался мне молодым человеком честным, непреклонным пред блеском придворным и придерживавшимся своих правил независимости; теперь же я узнал, что он еще при жизни Императрицы Екатерины, при содействии Кушелева втерся к наследнику престола и льстил ему, одобряя его неприязнь к матери. Что за ужас! Чтобы найти к этому предлог, он поднес наследнику свою книгу под заглавием “Морское искусство”. Она была принята с великими благодарениями, потому что все это делалось без ведома Императрицы, и никто из ее окружающих этой книги не читал. Признаюсь, что мной овладело такое омерзение, что встречая его, я не мог скрыть моего негодования, и я высказывал ему все мое к нему презрение.
К счастью или к несчастью, у меня такой характер — это другое дело, но я приобрел себе в Шишкове большого врага, который наделал мне много зла впоследствии, вооружив Кутузова против меня.
Всегда завистливый, Шишков не мог терпеть мысли, что я был выше его чином, даже в столь благоприятном для него царствовании Павла I, или что я получал хорошие назначения, как будто он хотел мне отомстить, что я более его отличился в Шведскую войну. По его понятиям я был, конечно, никто иной, как человек избалованный, сын адмирала, главнокомандующего.
Представители остатков Мальтийского ордена, опасаясь, чтобы в один прекрасный день Императору не пришла в голову какая-нибудь вредная для них фантазия, вздумали оградиться, предлагая ему вопреки их уставам, провозгласить его гроссмейстером, т. е. Императора, исповедывавшего закон греческий и дважды женатого. Нелепость предложения вероятно помогла его успеху, и для придания блеска своему провозглашению, он отправил старейшего рыцаря-командора Литта, за черту города Петербурга, послал туда придворные экипажи с гайдуками, скороходами и
