ни разу, даже когда они вывалились наружу и дверь со стуком захлопнулась.
Когда Васяня открыл заднюю дверь фуры, изнутри потянуло морозом. Он запрыгнул и протянул руку:
— Давай! Сможешь?
Егерь подхватил Стаса под мышки, приподнял — тот что-то невнятно проворчал. Пришлось покрепче сжать зубы, когда сквозь созданный таблетками заслон пробилась боль в левом плече. Васяня поднатужился, принимая живой груз, и удивленно сипнул:
— А тяжелый же, блин! Худой, а весит как… его знает что… Ну ты сила, дед, в натуре, как его поднял?
Наконец все трое оказались в кузове. Егерь огляделся — местечко было то еще. Вдоль стен тянулись облепленные инеем стеллажи, между ними на крюках висели освежеванные коровьи туши без голов и ног. Каждая крепилась двумя цепями, одна шла к крюку в потолке, другая — к полу, чтоб не раскачивались в дороге.
Васяня показал:
— Вон, ватники на крючках, один тебе, другой на этого колдуна наденем.
Голос в кузове звучал гулко. Курьер волновался, поэтому не умолкал, молол всякую ерунду, пока Егерь одевался и напяливал ватник на бесчувственного «колдуна».
— Егерь, да? — бормотал Васяня, когда они волокли Стаса между тушами. — Я про тебя слыхал, да че там — все слыхали. Силен ты, э? Охотник, мать твою, молодцом!
Туш было много, причем чем дальше — тем больше, целый лес мороженого красно-белого мяса, обтягивающего кривые ребра. Стоило отойти немного от дверей, и вход пропал из виду. Егерь неодобрительно оглядывался, ему здесь не нравилось. Мороз, темнота, задубевшее мясо на цепях… Дыхание вырывалось изо рта облачками пара, под сапогами поскрипывала колючая снежная пыльца. Стоило задеть тушу, и она начинала покачиваться. Цепи дребезжали за спиной, а спереди доносилось едва слышное гудение.
В конце контейнера из стенки выступал металлический короб метровой высоты и длиной в пару метров, накрытый задубевшим от мороза тряпьем. На стенке светила тусклая лампочка под проволочным каркасом.
— Держи колдуна покрепче. — Васяня, оставив аномала на попечение Егеря, обошел короб и опустился на корточки возле большой железной канистры. За ней была еще одна, пластиковая — с маслом, судя по надписи, а с другой стороны от короба к стенке контейнера прислонили огромную шину.
Васяня чем-то щелкнул. С хрустом лопнул ледяной налет, и торцевая стенка короба открылась, как квадратная дверь. Курьер на четвереньках полез внутрь, перед Егерем закачался оттопыренный зад, обтянутый грязными брюками. Еще щелчок — в коробе загорелся свет, гудение за стальной, покрытой изморозью стеной стало немного громче.
— Давай его сюда! — пропыхтел Васяня, выбираясь из ящика.
Егерь заглянул в проем. Внутренние поверхности короба, кроме одной, были обиты теплоизоляцией. Там валялись несколько продавленных подушек, скомканные одеяла, в углу стоял низенький табурет. Рядом с ним рефлектором кверху Васяня поставил фонарик, и на потолке четко обозначился световой круг.
Вдвоем они затащили безвольное тело внутрь.
— Клади, клади его! — командовал Васяня. — На вот подушку, подсунь.
Стаса уложили на расстеленное одеяло, накрыли другим. Егерь, усевшись на табурет, приложил ладонь к стенке без изоляции — она была прохладная, но не ледяная.
— Объясни, — потребовал он.
— А че объяснять… Когда движок врублю в кабине, печку — тут нагреется. Видишь решеточки выше? Через одну воздух пойдет внутрь, ну, не горячий, но тепловатый такой, через другую может выходить… не задохнетесь, короче. Да и не замерзнете, Васяня гарантирует. Возле фонарика пара наручников, а вон в стенке крюки. К ним, стало быть, колдуна прицепишь, чтоб не дергался если что. По плану, на таможне одержимые еще в беспамятстве должны быть, да к тому же я таможенникам пятьдесят евров суну — они внутрь только заглянут да документы полистают, ничего проверять не будут. Ну и все. Приемничек принести тебе, дед? Музыку слушать будешь?
— Нет, — сказал Егерь, осторожно положив ладонь на левое плечо, которое сильно ныло. — Когда проедем таможню — выпустишь меня.
— Ну, это само собой, не куковать же тебе всю дорогу с этим… — Васяня пнул Стаса носком сапога по ребрам, и тот застонал, не открывая глаз.
— Ну все тогда, я, значица, прямо сейчас к таможне рулю.
— В Москве мы прямо к Медузе?
Васяня, на четвереньках выбирающийся наружу, протянул:
— Не-е… Звиняй, дед, ты хоть и Егерь-охотник, а у меня приказа нет тебя прямиком в штаб. Завезу вас на такую, как ее назвать, явочную квартирку, сам доложусь, а начальство пусть решает.
Он вылез, и Егерь спросил вслед:
— Я-то скоро выйду, но одержимый до Москвы точно не замерзнет?
— Да не замерзнет твой одержимец. Васяня гарантирует!
С этими словами курьер закрыл квадратную дверцу.
— Эй, а сколько ехать? — крикнул Егерь.
— Если на таможне без задержки — до вечера в Москве будем! — донеслось снаружи.
* * *
Яна проснулась — и не поняла, день сейчас, ночь, утро или вечер. На миг показалось, что она по-прежнему в доме на холме, но тут же несколько картин, тесня друг друга, встали перед глазами: люди с пистолетами и в глухих круглых шлемах, склон холма, облитые лунным светом машины на дороге посреди леса, ладонь в перчатке без «пальцев»… И спокойный голос Артура: «Мы выпьем ваши таблетки».
А потом, заслоняя другие картины, встал образ, который Жрец наслал, когда появились эти, в шлемах: аномалы, в ряд стоящие на коленях, сцепив пальцы на затылках.
— Стас, — тихо произнесла она. — Капитан.
Его не было в доме, когда их захватили, и потом в машине — тоже. Либо убит, либо на свободе, но не в подвалах КАСа.
А она — здесь. Яна огляделась. Свет проникал лишь через окошко в двери, но стекло тонированное, чтоб не видеть, что снаружи, и освещение совсем тусклое. Знакомая комната. Утопленный в стену шкаф, без единой полки, которую можно было бы вытащить, умывальник с неподвижным краном, маленькая душевая. Стены обиты мягким пластиком, пол такой же. В углу — столешница, к ней кронштейном прикручен стул, над нею — монитор в стене, а прямо на столе кнопки клавиатуры.
Все — стационарное, неподвижное, ничего, что бы можно было использовать для… скажем, для удара. В этой комнате Яна провела долгие-долгие дни. Монитор можно включить и читать книги или смотреть мультики, фильмы, иногда по нему с пленницей общался кто-то из врачей, или седовласый красивый мужчина, обходительный и мягкий, или немного суетливый пожилой медик с бородкой.
Яна ведь вырвалась отсюда! Надеялась, что навсегда — но теперь она снова здесь.
В углу за шкафом шевельнулись тени. Комната накренилась — весь мир накренился, на один едва уловимый миг поблек… а потом все стало как прежде.
Из полутьмы между
