расстрел. Какие слухи породил своей неоднозначной персоной, вот уже пятый десяток продолжавшие терзать нервы всему вашему святому семейству.
Здесь всем было наплевать и на то, законный ли ты сын своего отца или усыновленный вопреки и назло семейным традициям и принципам, кем была твоя мать, сколько у нее было любовников, с кем она в конце-то концов дала деру — туда, в забугорную, запретную землю обетованную. Всем было наплевать на то, что в свои двадцать три, имея семью, сестер и братьев, ты, по сути, сирота, волк-одиночка, которого, как говорится, кормят собственные же ноги. За вот это самое — за полный однозначный пофигизм, за ненавязчивость и нелюбопытство Ираклий и любил «Джус-Джокер». Он отдыхал тут, что называется, душой. И одновременно наблюдал, открывал для себя жизнь — ту, другую, которую не видно было из окон бывшей правительственной госдачи и из отцовского, дедовского, прадедовского лимузина.
С легкой руки Валета здесь к нему прилипла кличка Бетон, намекавшая на его физическую силу и действительно железобетонную непрошибаемость в любых потасовках, и одновременно некую эмоциональную заторможенность. Нет, в доску своим он тут не был, но и чужим, с улицы залетным тоже. Вообще, много разного любопытного народа толклось здесь с утра до ночи и с ночи до утра (заведение было круглосуточным, и, когда спали-отдыхали сам Валет, его охранники-медведи Арнольд и Синий Вова, пожилой сифилитик-крупье дядя Саша, жизнерадостный бармен Рашид и выдававший деньги по выигрышам кассир Степаныч, было непонятно). Здесь собирались те, кому был заказан путь в «Кристалл», в «Казино-роял», в «Ударник» и в «Красный мак». Приезжали на подержанных битых «бээмвухах», джипах, «Маздах», иногда и на новых (из числа угнанных), притабанивали пехом — с вещевых рынков, с вокзалов. Бывали здесь «крыши» мелкого и среднего бизнеса — люберецкие, томилинские, малаховские, красковские, владимирские, рязанские, ефремовские, тульские: кто приезжал в столицу погулять, встряхнуться, расслабиться, спустить нахапанное, заработанное честным рэкетом. Рэкетиры и вокзальные карманники, наперсточники, веселые говорливые аферисты, жулики всех мастей появлялись и потом исчезали, потом снова появлялись — парились в сауне, пили пиво, приводили девок с вокзала, с Ленинградки, — украинок, молдаванок, кайфовали, мокли — расслаблялись с ними в джакузи, снова пили пиво, переходили в игорный зал к рулетке, к карточным столам. Играли по-черному и по-красному, громко выясняли отношения, делили выигрыши, переживали душевно, гасили неразбавленным спиртом проигрыши. Толковали между собой о том о сем…
Некоторые обращались к Валету с просьбой спроворить новую ксиву-паспорт. И он делал это — кому за деньги, кому и так, из одного голого уважения. Он пускал к себе всех, кого знал. Развлекал игрой, ставил бесплатную выпивку, давал деньги в долг. Ждал, когда отдадут, не включая счетчика. «Валет, сука, человек, — говаривал про него Паша Сухой, на счету которого были три ходки (одна, правда, по глупости, по молодости, по пьянке) туда и обратно, — ежели бы все, суки, такими, как он, людьми, суки, были!»
Ираклий брал деньги в долг под процент на игру и на жизнь. Валет давал, давал, давал, не отказывал, пока Ираклий окончательно со всеми потрохами не запутался в его беспримерной, почти христианской доброте.
И вот после нудных, тягостных переговоров на Преображенском кладбище по поводу будущего захоронения урны с прахом новопреставленного брата Федора в фамильный склеп — могилу отца и деда — приехал он в «Джус-Джокер». Сидели «на задах заведения» в кабинете Валета.
— Я человек православный, — вещал Валет, вперяя тяжелый воловий взор свой в вечно включенный японский телевизор. — Слышь, Бетон?
— Слышу, — отвечал Ираклий.
— Бога я узрел, потому и хочу вести себя по-божески с такими, как ты. Что долги мне не платишь — это грех, тяжкий грех это, Бетон. Долги надо платить, и причем вовремя. Ты вникни в это, пойми.
— Я понимаю. Скоро у меня снова будут деньги. Часть я ведь уже вернул, — отвечал Ираклий.
— То, что ты вернул, я принял, вычел с твоего долга. Но это, парень, капля в море. — Валет щурился в телевизор. — Широко жить хочешь, красиво… Как с малолетства привык, да? Отвыкать, если что, тяжело тебе, Бетон, будет. Ой, смотри, тяжело… А жизнь, она ведь того… Как повернется… Сегодня этим боком, завтра тем. Гляди, гляди, это то самое место, что ли, показывают? — Он ткнул пальцем в экран — как раз по четвертому каналу шла «Дежурная часть» и корреспондент вел бойкий репортаж с Мичуринского проспекта, от ворот колледжа, называя вчерашнее убийство школьника «кровавой и небывалой трагедией». — Значит, это братана твоего младшего замочили? — спросил он. — Совсем плохие дела… Никудышные, говенные, прямо скажем… А ты что-то не шибко расстроен, Бетон, а? Или это мне только кажется? Так, говоришь, будут скоро деньги?
— Будут, Семен Иванович, слово даю.
— Мне твое слово, Бетон, не нужно. Ты его лучше себе дай. Я человек православный, добрый, терпеливый. Того же и тебе, щенку жадному, нахальному, от души желаю. Думаешь, приятно мне будет глядеть на тебя, как будешь ты в роще за Кольцевой на березе висеть, язык набок, дерьма полные штаны? А ведь дождешься, достукаешься, — Валет вздохнул, — исчерпаешь до дна мое божеское долготерпение…
— Я сказал — деньги будут. — Ираклий невольно услышал свой голос со стороны — хриплый, фальшивый, черт-те что, а не голос. Таким здесь, в Погрузочном тупике, в «Джус-Джокере» только шваль последняя разговаривает, когда пять баксов на ставку в долг стреляет. Надо что-то делать, брать себя в руки, перерождаться, проходить становление, меняться к лучшему, иначе…
— Ну ты смотри, что делают. — Валет, Семен Иванович Кондаков, человек православный, проведший в местах не столь отдаленных совсем немного — каких-то двенадцать лет оптом (подумаешь!), — комментировал уже репортаж о борьбе с птичьим гриппом в Турции, сменивший в «Новостях» репортаж с Мичуринского. — Курей живых в землю закапывают самосвалами, падлы. Вот, Бетон, гляди, что есть такое человек — дрянь, слизь, мокрота вонючая. А как шкуру свою, жизнь свою гнилую обезопасить, спасти хочет… Готовы все живое сгубить, в землю катками втрамбовать, лишь бы только им-то ничего не угрожало!
С экрана орали дурными голосами турецкие куры, которых по-варварски жестоко, за крылья, за шеи волокли какие-то совершенно фантастические (словно из «Звездных войн») персонажи в защитных противочумных костюмах, запихивали орущих птиц в полиэтиленовые мешки, ломая кости, обрывая перья. И этот птичий апокалипсис, эта птичья смерть здесь, в «Новостях», ставилась в один ряд с репортажем о другой смерти — от пуль, там во дворе колледжа на Мичуринском проспекте…
Ираклий почувствовал, что его вот-вот стошнит — слишком свежи еще были воспоминания, слишком точна,
