«попутчики», в общем, марионетки, с которыми можно не особо церемониться.
В чем-то, конечно, хорошо, ибо все слоники встали по полочкам. Но в чем-то и плохо, ибо далеко не все пролетевшие готовы были удовлетвориться синекурами, как Кимон, и хотели реального влияния, — и теперь, видя новый расклад, всерьез посматривали в сторону доказавшей свою силу оппозиции, не скрывая, что если обидят с портфелями, могут сменить ориентацию, создав сложности коварным «союзникам». И по сути, имели полное право. Вот только никто еще не понимал, что правила изменились...
СМЕНА ВЕХ
Собственно, изменились не правила. Изменился мир, и не по вине Москвы. Речь сэра Уинстона в Фултоне прозвучала не с бухты-барахты. Вместо Рузвельта, считавшего, что «человечество должно стать более социалистическим» (что совпадало с мнением тов. Сталина, полагавшего, что в условиях мирного сосуществования социализм победит во всем мире сам собой, силою вещей), в Овальном кабинете теперь сидел Трумэн, стремившийся к «сдерживанию» коммунизма — именно потому, что в условиях мирного сосуществования социализм имел все шансы, а это нравилось далеко не всем.
Гарри Трумэн
Соответственно, нарастали противоречия между великими державами, окончательно проявившиеся чуть позже, при обсуждении «германского вопроса», когда вполне разумная и справедливая позиция Москвы — «Германия единая и нейтральная» — мало того что встретила резкий отпор, но и повлекла за собой тяжелый, быстро прогрессирующий кризис в отношениях.
Наступление пошло резко, по всему фронту. Жестокий прессинг «красных» в Италии, разрыв социалистов с коммунистами в той же Италии и во Франции, после чего, совсем неожиданно для Кремля, «красных» выкинули из правительств этих стран, совершенно нелепый провал на выборах в сейм Финляндии плюс чудовищно грязный «кидок» в Греции, где «красным» отказали даже в «законных», согласованных в Ялте десяти процентах влияния, означали, что Cold War стала фактом. Провозглашенная в марте 1947-го «доктрина Трумэна» сей факт только официально зафиксировала.
Не реагировать на всё это мог бы разве что убежденный толстовец, а таковых в Кремле не водилось. Ответом Москвы на явный вызов стала смена стратегии там, где ее контроль был бесспорен. Если раньше лозунгом дня было «Мир — дружба — жвачка», а следовательно, и «взаимное сотрудничество всех демократических сил», то теперь, когда стенка шла на стенку, всякие вольности типа отказа от диктатуры пролетариата как непосредственной задачи дня и поиска новых путей перехода к обществам социалистического типа теряли актуальность, и концепция «национальных путей» летела в утиль.
Всё проще простого. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути, и «а la guerre comme a la guerre»[174]. Вы создаете блок — значит, и мы создаем блок. Вы щемите наших — значит, и мы избавляемся от внутреннего врага. И стало быть, не до изысков мирного времени. Есть наша, советская модель, она проверена, она подтвердила свою эффективность, и пусть у нее есть недостатки, на ее основе можно быстро сосредоточиться, а это главное. Уж не обессудьте, dear friends[175], сами виноваты: как вы с нами, так и мы с вами.
В Болгарии новая парадигма проявилась раньше, чем где бы то ни было. Сразу после выборов спикером Народного собрания, то есть как бы временным президентом, стал заслуженный, но уже совсем старый тов. Коларов, и против этого никто не возражал, но и подход к формированию правительства изменился коренным образом. Этот вопрос, не доверяя «софийским», решали на самом высоком из возможных уровней, о чем 4 ноября уведомил прилетевшего в Москву тов. Димитрова лично тов. Жданов.
Позиция «инстанции», ранее добродушная, теперь звенела сталью. «Все важные портфели должны быть в руках "Рабочей партии". При этом не следует, одержав победу, поднимать хвост и заражаться головокружением от успеха, думая, что можно обойтись без союзников — "земледельцев" и других. Это было бы глубоко неправильно». А вот что касается оппозиции, то в кабинете ей делать нечего. Значит, переговоры вести, но вести «таким образом, чтобы вынудить ее сорвать переговоры, и всю вину за срыв переговоров возложить на нее же».
Естественно, советы «большого друга» приняли, тем паче что и самим понравилось. Состав кабинета был утвержден. Половина портфелей (десять из двадцати, включая все основные) принадлежала коммунистам, а премьером, то есть главой всей исполнительной власти, стал наконец-то тов. Димитров.
К слову. Самое, видимо, время сказать пару слов о нем лично — как о человеке, а не о политике. На мой взгляд, дядька был неплохой — в той, разумеется, мере, в какой это вообще возможно в рамках его ремесла. По молодости — веселый, заводной. Умел работать с людьми, располагал к себе. Не то чтобы великий (миф возник, как упоминалось уже, после событий в Лейпциге, где он, бесспорно, проявил себя блестяще), но вполне достойный функционер, с милыми и очень понятными личными прибабахами, — из тех, что не в упрек, ибо, как говорится, «homo sum, humani nihil a me alienum puto»[176], а без греха только памятники. И в молодости мог, выпив лишнего, сорвать важную стачку (из-за чего на всю жизнь разругался с Крыстьо Пастуховым), и позже.
«Димитров, — улыбчиво вспоминает финская коммунистка Айно Куусинен, — работал в различных отделах Коминтерна, но всякий раз его приходилось смещать: его интересовали только выпивка и женщины. Когда возмущение и жалобы достигали предела, его куда-нибудь переводили. В Коминтерне попросту отказывались с ним работать, хотя любили. [...] Отто сказал мне, смеясь: "Никто не хочет связываться с Димитровым. Куда его деть? Лучше, наверное, отправить обратно на Балканы". И отправили. А потом уже уехал в Берлин».
Это на раннем этапе. Но и позже, уже в ранге легенды и главы Коминтерна, то есть формально — вождя всех коммунистов Земли, что-то сохранил. По вполне достоверным данным, пытался заступаться за иностранных коммунистов, арестованных в СССР, подавая в ЦК ВКП(б) и НКВД максимально лестные характеристики, и кому-то это даже помогло. Хотя и не очень многим, поскольку — в этом я, начитавшись документов, уверен — в отношениях коммунистических вождей межвоенного периода со спецслужбами их стран сам черт ногу сломит, так там всё было запущено.
По-человечески примерно так. А если всё же давать политическую оценку, то лучше всего сказать «сломанный». Очень больной. Редко улыбавшийся, а чтобы смеяться, так и еще реже. В Болгарии, где не появлялся 20 лет, по факту никакого влияния не имел бы, не будь он человеком-мифом, — но и будучи мифом, в отличие, скажем, от тов. Костова, он не имел собственных
