Тема передачи некоторых функций президента председателю правительства стала распространяться. В средствах массовой информации промелькнуло сообщение о том, что во время беседы с редакторами ведущих органов печати и телевидения руководитель администрации президента В. Юмашев, сославшись на нездоровье Ельцина, говорил о возможности перехода части полномочий президента главе правительства[78]. Думаю, не случайно Ельцин, несмотря на объявленные более поздние сроки возвращения из больницы, 20 октября неожиданно приехал в Кремль. Тут же пригласив меня, он задал вопрос, готов ли я подтвердить, что не буду выдвигаться на пост президента (?!).
– Я многократно говорил об этом.
– Ну, тогда скажите еще раз перед телевизионными камерами.
– Пожалуйста, еще раз заявлю.
Вошли телевизионщики. Мы с Борисом Николаевичем стояли бок о бок. Услышав мои слова о том, что не намерен участвовать в президентской гонке, Ельцин одобрительно кивнул головой, потом сказал, что полностью одобряет деятельность правительства.
Через некоторое время началось уже видимое обострение отношений с президентом. Расскажу все по порядку. В ноябре, во время одного из докладов Ельцину, сказал ему, что стабилизации обстановки в стране помогло бы принятие закона, в котором гарантируется безопасность и определяются условия жизнедеятельности российского президента, уходящего в отставку.
– Понимаете, мне неудобно вносить проект такого закона, – сказал Ельцин.
– Согласен с вами. Могу законопроект внести я.
После этого разговора развивались события, которые свидетельствовали о необходимости посмотреть на проблему политической стабильности в обществе шире, не ограничиваясь гарантиями президенту после конституционного срока его нахождения во власти.
Широко распространялись предположения о настрое Ельцина на запрет КПРФ, введение чрезвычайного положения, срыв предстоящих президентских выборов. Позже в мемуарах Ельцина прямо сказано, что все это он намеревался предпринять.
22 января 1999 года я направил идентичные письма председателям двух палат российского парламента, в которых, в частности, говорилось:
«Сегодня чрезвычайно остро встал вопрос об обеспечении политической стабильности в стране в предвыборный период. Без этого невозможно преодолеть последствия социально-экономического кризиса, решать вопросы восстановления и развития экономики страны, вернуть доверие людей.
В такой сложный для страны период считаю очень важным принять все необходимые меры для укрепления институтов государства и обеспечения согласованных действий федеральных органов государственной власти. С этой целью предлагаю выработать согласованные правила поведения Президента, Федерального собрания и Правительства Российской Федерации и совместно принять пакетное решение».
В совместном заявлении предлагалось изложить систему добровольно взятых на себя обязательств, действующих до новых президентских выборов: президент не распускает Думу и не использует право отставки правительства, правительство не ставит в Государственной думе вопрос о доверии, что также может повлечь за собой роспуск Госдумы. Дума, в свою очередь, отказывается от импичмента (кампания набирала силу). Внесение поправок в Конституцию РФ может осуществляться лишь на основе согласованной позиции. К письмам я приложил и проект закона о гарантиях неприкосновенности лицам, занимавшим пост президента Российской Федерации.
Председатель Госдумы Г. Селезнев сразу же разослал письмо всем депутатам. Естественно, это моментально стало достоянием окружения Ельцина, и «семья» должным образом отреагировала.
Но сначала о том, почему с этой очень важной, как считал и продолжаю считать, инициативой выступил я. Абсолютно искренне полагал, что Ельцину неловко быть автором проекта, который прекращает кампанию по импичменту и гарантирует его неприкосновенность после окончания конституционного срока. Думал, что ноябрьский разговор с ним дает мне право на инициативу. Но при этом за президентом оставалась возможность корректировки текста заявления – в письмах подчеркивалось, что после одобрения предлагаемого подхода проект будет согласован с Ельциным.
Не скрою, я не очень стремился и к предварительному согласованию текста, зная, что любой разговор на эту тему упрется в позицию «семьи», а просчитать эту позицию было совсем не трудно. Я не придал значения тому, что президент в это время находился в ЦКБ. Это и было активно использовано против меня.
На мою инициативу сразу же отреагировал Березовский. Отвечая на вопрос главного редактора газеты «Коммерсантъ», он сказал: «Предложение Примакова – не желание стабилизировать политическую ситуацию, а желание проявить себя. А это опасно… Я увидел в Примакове человека, желающего сначала стать президентом, а потом думать о России». Я воспринял это заявление не столько как сигнал, подаваемый Ельцину, сколько как отражение уже сформировавшейся точки зрения Кремля. И оказался прав.
До начала очередного доклада, когда телевизионщики снимают «картинку», Ельцин, угрюмо насупившись, сказал мне:
– Что вы такое выделываете за моей спиной? – Встретив мой недоуменный взгляд, разъяснил: – Речь идет о вашем обращении в Госдуму.
– Борис Николаевич, я хотел бы разговор с вами вести не под прицелом телекамер.
– Хорошо, оставьте нас вдвоем, – сказал президент, обращаясь к тележурналистам.
– Разве вы не помните предысторию? Мы с вами обсуждали вопрос о гарантиях президенту после его отставки. Речь шла не именно о вас, а вообще о президенте России. Я, естественно, считал и считаю, что нужно этот вопрос решить, но его следует рассматривать не самостоятельно, а в контексте других проблем, которые в совокупности будут служить стабилизации в обществе.
– Все равно, – сказал Ельцин, – вы должны были согласовать эту инициативу.
Из «источников Кремля» в СМИ тут же поступила информация, что разговор президента и главы правительства был «тяжелым». Но шар был запущен, и предложение получило широкий резонанс. В результате администрации пришлось, в свою очередь, проявить инициативу. Заместитель главы администрации О. Сысуев весьма добросовестно, со знанием дела возглавил подготовку альтернативного документа. Не думаю, что такой подход Сысуева был по душе всем в окружении Ельцина. Не всем им понравился – уверен в этом – и тот факт, что провести совещание членов Совета безопасности, посвященное подготовке этого документа, президент поручил мне. Это свидетельствовало о том, что чаша весов еще не склонилась в пользу тех, кто разрабатывал планы моей отставки. А может быть, такая комбинация предусматривалась с целью показать общественному мнению, что я «переориентировался»?
