себя оскорбленной… Не его поверхностным советом, достойным ума самого мелкого, ограниченного буржуа, – а тем, что мое доверие, мой энтузиазм были безнадежно подломлены им же самим…
Было темно, и он не мог видеть, как горькая усмешка исказила все мое лицо.
Сколько раз приходилось слышать мне такие же мужские речи – самоуверенные, самодовольные, – но эта своею поверхностностью, своим невероятным легкомыслием – превзошла все слышанные мною раньше.
Я даже и не возразила ему ничего; а он был, очевидно, убежден, что делал хорошее дело, наставляя на путь истины…
4 сентября, среда.
Сегодня пришла в огород. Мой «хозяин» куда-то исчез. Отыскала его на заднем дворе, он накладывал навоз в тачку и, против обыкновения, не сказал, на какую работу идти.
– Что же такое, или праздник сегодня? – шутя спросила я.
– Н-нет… да видите ли, сегодня дело такое: я хочу под капусту гряды приготовить, так вот навоз надо возить… я в тачку накладываю и отвожу.
– Так чем вам одному два дела делать – давайте я буду возить, а вы накладывайте.
До сих пор я полола гряды, копала их и проч.; но чтобы студентка Парижского университета возила навоз – это показалось ему непривычным.
Он нерешительно помялся на месте.
– Да ведь это же навоз гм-м…
Я рассмеялась.
– Так что же, что навоз? Или вы думаете, что я не сумею справиться с такой работой?
И для доказательства – схватила вилы, быстро наложила полную тачку, свезла ее на огород и вернулась – с пустой.
Он, уже не возражая, тем временем приготовил и наложил другую тачку
Работа закипела.
Его смущение понемногу изгладилось, и через несколько минут то, что показалось странно с непривычки – было уже обычное дело.
По окончании работы он одобрительно пожал мне руку, и я увидела, что в глубине души он все-таки не ожидал, что я соглашусь взяться за такую работу.
И чего он удивлялся? Я на каторгу рада уйти от себя самой, не то что на эти мирные работы…
5 сентября, четверг.
И несмотря на все эти ежедневные работы, в тихие лунные ночи я ухожу мечтать на берег моря. Вдали едва-едва видны очертания острова Уайта… а там, за ним – так близко берега Франции… Париж. Из всего этого громадного города для меня существует пока одна улица Brézin, и в ней – только № 5, где он живет.
И мысль улетает далеко-далеко… Закрою глаза – опять вижу эту улицу тихой июньской ночью… и опять иду по ней и, проходя мимо его дома, ускоряю шаг, точно боясь, что он меня увидит…
Под влиянием красоты природы и торжественного спокойствия ночи разгорается фантазия, и думаю я:
Что, если бы он любил меня? Ведь тогда ни одна женщина в мире не могла бы считать себя счастливее меня!
Тогда… тогда я сказала бы ему: полюби мою родину – пойдем вместе работать туда.
И мы вернулись бы в Россию; я стала бы учить его по-русски, он сдал бы государственный экзамен и мы поселились бы в одной из деревень родной Костромской губернии. Он лечил бы крестьян, я – оказывала бы им юридическую помощь… а в свободное время – длинные, зимние вечера рассказывала бы им житейские истории, которыми полны страницы наших журналов и которые мне самой так часто приходят в голову, – только я не пишу ничего.
У нас не было бы детей… и не потому, что я не люблю их, а именно потому, что слишком люблю, – и считала бы преступным при жизни, так скверно устроенной, как она есть теперь – произвести на свет существо для страданий и горя…
Мы прожили бы всю жизнь и ушли бы из этого мира с сознанием исполненного долга, как усталые работники, заслужившие отдых и покой…
И – быть может – как последнее слово счастья – смерть пришла бы к нам одновременно…
А в народе осталась бы добрая память о нем, – как иностранец полюбил русскую и покинул свою прекрасную Францию и пошел за ней в холод, в снега ее родины, утешать несчастных и помогать им…
Так мечтала я, и мое бедное сердце на минуту утешалось призраком счастья…
7 сентября, суббота.
На днях приехали еще двое молодых людей; один на несколько дней, проездом, направляясь в Петербург, с матерью, домашний учитель в одном из русских семейств, живущих в Кембридже; другой – ученый, занимающийся исследованием о сектантах; этот надолго, – ему доктор посоветовал на некоторое время оставить Лондон и пожить в деревне – работать для здоровья на воздухе. Он приехал не один, а с женщиной-врачом, которая тоже с приездом в Петербург сдает государственный экзамен.
Так нас собралась в огороде целая компания.
Какие это славные молодые люди, добродетельные и… неинтересные! Толстовец явно не симпатизирует мне. Он какой-то односторонний, – видно, что не одобряет во мне абсолютно ничего: ни моих идей о равноправности женщин, ни того, что я на юридическом факультете – даже то, что я усердно занимаюсь физическим трудом – не располагает его в мою пользу. И он при всяком удобном случае готов читать мораль о братском отношении к людям. И каждый раз мне так и хочется сказать ему – что в нем-то я как раз братского отношения к себе и не вижу, а только скрытое молчаливое осуждение всего моего существования.
Учителя видела мало, – он уезжает сегодня, разговаривали о том, о сем… впечатление получилось обыкновенного среднего интеллигента, только на рояле хорошо играет – вот его талант.
От молодого ученого я ожидала несравненно больше, и с удовольствием ждала все эти дни подряд часа, когда он выходил в огород на работу: ему велено копаться в земле ежедневно часа два-три.
Мы работали рядом. Я начала было подходящий разговор…
Ответы «да» и «нет»… правда, весьма вежливым тоном. Но все-таки это немного.
И как только его знакомая показывается – всегда перед окончанием срока его работы – он быстро бросает все и идет за ней.
– Не разберешь их отношений… всегда путешествуют вместе, – сказал «хозяин».
А я так отлично разобрала. И только одного не понимаю: отчего, если он влюблен в одну женщину, относиться с такой беспощадной сухостью и сдержанностью к другой, которую судьба случайно, на время, поставила рядом с ним?
Ведь я с ним не кокетничаю; не может он, что ли, держать что наз. juste milieu162 – не будучи влюбленным – относиться ко всякой другой интеллигентной знакомой женщине более просто, более по-товарищески?
Тщетно позондировав почву научную и литературную, я попробовала обратиться к действительной, и спросила сегодня, как он смотрит на физический труд, нравится ли он ему.
– Терпеть его не могу; только по приказанию врачей и
