к зарождению раннего капитализма.
Здесь нужно искать истоки иоахимизма Данте. А также истоки его сочувствия идеалам францисканства. Поэт восторженно рассказывает[702] о Франциске, сыне купца из Ассизи, который, отказавшись от наследства и раздав имущество беднякам, бродил по Италии в рубище и босиком, проповедуя любовь к смирению. И, умирая, лег нагим на землю. Данте сопоставляет Франциска с Христом, ведь у них одна «невеста» – Нищета.
Она, супруга первого лишась,
Тысячелетье с лишним, в доле темной
Вплоть до него любви не дождалась.
После того как францисканское движение привело к возникновению нового монашеского ордена, получившего от папства права и привилегии, оно быстро потеряло первоначальную искренность и демократичность. Но во времена Данте культ нищеты, этот овеянный мистикой пассивный протест против власти богатства, затрагивал широкие слои, да и в самом ордене было немало людей, желавших вернуться к строжайшему соблюдению легендарных заветов Франциска Ассизского. Таких людей называли спиритуалами, в отличие от умеренных францисканцев – конвентуалов. Данте высказывается против тех и других, желая какой-то золотой середины[703]. Это характерно. Потому что, когда Данте обличает алчность, он имеет в виду нарушение скромной патриархальной меры. Когда Данте воспевает нищету, он в сущности подразумевает неподвижный средневековый круг потребностей. На Данте произвели глубокое впечатление иоахимизм и францисканство, хотя он все-таки не был ни иоахимитом, ни спиритуалом.
Флорентийский хронист Виллани, современник Данте, записал под 1310 г.: «Объявилось великое чудо, которое началось в Пьемонте, а потом пришло в Ломбардию, а потом на генуэзское побережье, а потом в Тоскану, а потом почти во всю Италию. Бесчисленное множество мелкого люда, мужчин, женщин и детей бросили свои занятия и ремесла и, держа перед собою кресты, отправились из края в край, бичуя себя, взывая к милосердию, примиряя людей и обращая многих к покаянию»[704].
Что общего между Данте и этими потрясенными толпами «мелкого люда», охваченного отчаянием и религиозным экстазом? Как будто бы ничего. Но движения «бичующихся», францисканцев, иоахимитов, «апостольских братьев» создавали в Италии начала XIV столетия трагическую социальную атмосферу, которой дышал поэт.
У немногих гениев Возрождения протест против буржуазного стяжательства занимает такое первостепенное место, как у Данте, и носит такой страстный, такой резкий характер. Религиозно-этическая аргументация Данте вполне естественна и не может побудить нас рассматривать этот протест как явление абстрактно-теоретического порядка. Это плохо согласовалось бы с реалистичным характером творчества великого флорентийца. Обличение стяжательства в «Комедии» или в «Пире» перекликается с настроениями народных масс и может быть объективно объяснено только этими настроениями.
«Нагрянет пес, и кончится она»
Любопытно, что обитатели четвертого круга Ада – прежде всего «клирики с пробритым гуменцом». Данте был далек от того, чтобы счесть эпидемию алчности явлением, сопутствующим развитию городов. Хотя его выступления против «жадности» направлены но точному социальному адресу, сам он думал, будто борется с каким-то всемирным пороком, охватившим все сердца без изъятия. То, что порок овладел духовенством – сословием, призванным являть пример нравственной чистоты и возвышенности, – казалось поэту особенно возмутительным.
Но подлинное средоточие социальных симпатий и антипатий Данте – это Флоренция. Мысли Данте неизменно возвращаются к городу, с которым у него была неразрывно связана первая и лучшая половина жизни: безмятежная юность, любовь к незабвенной Беатриче, сонеты «Vita nova», политическое крещение в бурные дни 1300 г. – лучшая половина жизни, оборванная изгнанием.
Ты бросишь все, к чему твои желанья
Стремились нежно; эту язву нам
Всего быстрей наносит лук изгнанья.
Двадцать лет скитаний не смогли выжечь из души Данте печальную любовь к «великому городу на ясном Арно», к «прекрасному Сан-Джованни», где он получил крещение. «Родные места», «милый край!»[705]
Но гнев и ненависть заглушают любовь, ибо за стенами Флоренции живет «завистливый, надменный, жадный люд»[706] – богачи, хозяйничающие в городе. Данте проклинает Флоренцию и мечтает вернуться в нее. Клеймит ее и нежно о ней вспоминает. И громадность одного чувства вровень с громадностью другого.
«О Родина, достойная триумфальной славы… сколько на твоей земле злодеев, всегда готовых сговориться о твоей погибели, выдавая твоему народу ложь за правду… Ныне вижу тебя одетой в скорбь, исполненной пороков… надменной, подлой, враждебной миру… Если ты не сменишь кормчих на своем корабле, тебя ждет великая буря и неистовая смерть…»[707]
Возмездие, которое должно обрушиться на «предавшийся распутству и гордыне» город, – неизбежно:
Поэтому – тем лучше, чем скорей;
Раз быть должно, так пусть бы миновало!
С теченьем лет мне будет тяжелей[708].
Когда вчитываешься в эти продиктованные мучительной страстью строки, начинаешь понимать, откуда у Данте достало решимости призывать в 1312 г. на родной город войска немецкого завоевателя.
«Вы, преступающие права божеские и человеческие, побуждаемые жестокой и ненасытной жадностью, готовые на всяческие преступления», – так характеризовал Данте в письме к флорентийцам своих земляков[709].
Саркастически обращается поэт к «милой родине»:
Гордись, Флоренца, долей величавой!
Ты над землей и морем бьешь крылом,
И самый Ад твоей наполнен славой[710].
Перед Данте, пересекшим Стигийское болото, предстают «крутые рвы, объемлющие скорбный город», и «вечный пламень, за оградой вея, башни красит багрецом»[711]. Это – адский город Дит, стены которого скрывают за собой три последних и самых страшных круга. Зловещий образ Дита есть не что иное, как грандиозный символ Флоренции[712]. Так обобщает Данте свое отношение к нарождающемуся капитализму.
В добрые старые времена Флоренция
Жила спокойно, скромно и смиренно.
Не знала ни цепочек, ни корон,
Ни юбок с вышивкой…
На Нерли и на Веккьо красовалась
Простая кожа, без затей гола;
Рука их жен кудели не гнушалась[713].
Дни текли спокойно и размеренно, колокола с крепостной стены возвещали о начале мессы, не было роскоши, не было дальних торговых поездок. Милая сердцу Данте Флоренция дедов и прадедов!
Данте выступает не против экономического прогресса самого по себе, а против тех последствий, которые он нес пополанским массам.
Завоевательная политика Флоренции вела к переселению в город множества людей. Выходцы из соседних городков Кампи, Чертальдо, Фиччино и других мест округи, богатея, пополняли собою ряды «жирного народа». Переселялись и феодалы, становившиеся особенно опасными для покоя горожан. Данте высмеивает тех и других, упоминая о «занесшемся мужике из Агульоне» (т. е. судье
