— А зачем она вам нужна? — спросила фрау Лебовски.
Пришлось рассказать. Все равно бы не отстала — она была по–граждански любопытна.
— Черный, белый и красный, — задумчиво произнесла фрау Лебовски, — очень оригинальное сочетание цветов, впрочем, где–то я его уже видела. — Она сказала это безразличным тоном, но глаза ее лукаво поблескивали. — Я сейчас сама сошью, что вам нужно, у меня это лучше получится и не займет много времени. Присаживайтесь, Юрген, выпейте пока чашечку кофе.
Она сделала все, как надо, не спросив последовательности цветов. «Прокололись, фрау Лебовски», — усмехнулся про себя Юрген.
У блиндажа его отделения рвал и метал Ферстер.
— А вот и Вольф, герр лейтенант, — преувеличенно громко сказал Красавчик, заметив приближающегося Юргена. — Говорил же я вам, что его вызвали в штаб батальона.
Красавчик понятия не имел, куда делся Юрген, но скормил командиру взвода убедительную версию и успел предупредить об этом товарища. Красавчик — он был опытным солдатом. Был тот далеко не частый случай, когда придуманная история соответствовала действительности.
— Приказ подполковника Фрике, — коротко сказал Юрген Ферстеру и продолжил, больше для солдат: — Приказано ночью провести разведку силами группы из двух человек.
Солдаты на это никак не отреагировали. Возбуждение, царившее прошедшим вечером и ночью, сменилось вялостью и апатией. «Еще один день безрезультатного ожидания приказа о контрнаступлении, еще одна бессонная ночь, и они будут никакие», — подумал Юрген. Лишь Красавчик молодцевато подтянулся и сделал шаг в направлении Юргена, ненавязчиво намекая… Нет, остановил его взглядом Юрген. Почему? Красавчик вопросительно поднял брови. Юрген опустил взгляд на грудь Красавчика. Грудь колыхнулась с легкой обидой: я в полном порядке! Нет, повторил Юрген. Он перевел взгляд на Брейтгаупта. Его каменное лицо являло готовность идти куда угодно по приказу товарища и тем более вместе с ним. Он, как и все остальные, не сомневался, что одним из разведчиков будет командир отделения. «Старина Брейтгаупт!..» — подумал Юрген. Этой мгновенной задержки хватило предательскому языку, который вдруг выговорил:
— Клинк.
Правильный выбор, тут же подхватило сознание, Клинк — ловкий парень и уже мотался к русским траншеям. Юрген неохотно согласился.
— Клинк, ко мне, — сказал он, — Целлер — за старшего.
Дальше началась рутина: проверка и подгонка оружия и одежды; посещение саперного взвода для уточнения карты минных полей — саперы постоянно что–то там улучшали и, как крестьяне по весне, спешили посадить в землю каждую доставленную им мину; короткие соболезнования разведчикам и дотошные расспросы об обстоятельствах их неудачного ночного рейда; многочасовое сидение в выдвинутом далеко вперед гнезде наблюдателей и дотошное разглядывание в бинокль нейтральной полосы и передней линии русских позиций.
До них было неблизко, около полутора километров. По слухам, в районе плацдармов расстояние между немецкими и русскими траншеями было не больше ста метров, здесь же после захвата кюстринского коридора русские почти не продвинулись по ровной, топкой, лишенной растительности и насквозь простреливаемой равнине. Шедшая чуть поодаль дорога была разбита, разрывы артиллерийских снарядов обтесали некогда высокую насыпь, превратив ее в череду островерхих кочек, между которыми в глубоких воронках, как в болотных окнах, стояла вода.
В тот день Юрген успел даже поспать часа три, приказав разбудить себя, когда начнет смеркаться. Это был последний спокойный сон перед самым длинным днем его жизни, который тянулся четыреста пятьдесят часов, если считать по меркам мирного времени.
* * *
До русских позиций они добирались почти час. «Сюда бы надувную лодку», — подумал Юрген, во второй раз соскальзывая в воронку и погружаясь по пояс в воду. Надувная лодка была бы в самый раз. То, что в свете дня представлялось землей со слежавшейся прошлогодней травой и редкими круглыми прудиками, обернулось сплошным топким болотом, редкими стали участки более или менее твердой земли, в которую не проваливались сапоги, но и они были покрыты тонким слоем воды.
Но в остальном все было нормально. Выбранные Юргеном ориентиры достаточно четко прорисовывались на фоне сероватого неба, едва подсвеченного молодой луной, и вывели их точно в намеченное место между двумя русскими секретами, тем, на который напоролись вчера их батальонные разведчики, и другим, засеченным Юргеном днем. Прогал между постами был метров пятьдесят, они легко в него просочились. Уже из–за спины донеслась беспечная болтовня двух русских.
— Тоже мне секрет! — хмыкнул Клинк.
Юрген не глядя врезал ему локтем по ребрам: молчи и тихо радуйся.
Они подползли к первой траншее, полежали пять минут, прислушиваясь. Там никого не было, на это Юрген и рассчитывал. Он вернулся на несколько метров назад, к одиноко стоявшему кусту, приподнялся, «сфотографировал» их собственную высоту и беззвучно надломил три нижние ветки, чтобы не промахнуться случайно на обратном пути.
Потом они спустились в траншею и спокойно переоделись. Завернули слишком приметные каски и изгвазданные грязью маскировочные балахоны и засунули их в холщовые заплечные мешки, которые вполне могли сойти за русские сидора. Туда же отправили и автоматы. Клинк был даже рад этому, он больше полагался на свой нож. Натянули поверх толстых свитеров новые камуфляжные балахоны. Под свитерами у них были форменные кители. Перед выходом Клинк долго недоумевал, зачем нужны кители, в одних свитерах было намного удобнее. «Мы разведчики, солдаты, а не шпионы», — сказал ему Юрген, а Красавчик доходчиво объяснил, как это различие выражается в последствиях. «Понял», — сказал тогда Клинк и непроизвольно потер шею рукой. Этот жест он повторил и сейчас. Нервничает, отметил Юрген, излишне нервничает, это не Брейтгаупт. Эх!
Он достал тряпицу, сшитую фрау Лебовски. Досадливо подумал, что не выяснил у брата, как ее полагается носить. Пришлось нацепить привычным манером, как нарукавную повязку. Девственно белая полоса на предплечье бросалась в глаза. Юрген натянул на нее короткий рукав камуфляжного балахона. Можно было двигаться дальше.
Они уже давно шли поверху, постепенно углубляясь в позиции русских. Последние сомнения исчезли — до наступления остались считанные часы. Дело было даже не в обилии военной техники и солдат, выдвинутых на передний край, а в той характерной смеси фаталистического спокойствия и напряженной суеты, которая предшествует наступлению.
Спокойствие демонстрировали солдаты, которым скоро предстояло идти в бой. Их тут было излишне много для имевшихся укрытий, поэтому они устроились кто как горазд, лежали, завернувшись в плащ–палатки, на каждом, сколько–нибудь сухом клочке земли сидели кучками, привалившись спинами друг к другу, и — спали. Спали безмятежным крепким сном, дружно храпя. Точно так же спали сейчас солдаты на немецких позициях. Перед самым выходом Юрген слышал, как Ферстер скомандовал отбой, на три часа раньше обычного срока. Это был такой же безошибочный сигнал, как крик «Тревога» ранним утром. Но солдаты, обычно вступавшие в живую дискуссию по куда меньшим поводам, на этот раз молча отправились спать. Чего попусту обсуждать очевидное и неизбежное, лучше хорошо выспаться перед завтрашним боем. Они мгновенно заснули, и безмятежность их сна объяснялась уверенностью, что уж этой–то ночью ничего плохого с ними не случится, — все, чему суждено произойти, случится на рассвете.
