Сейчас можно лишь удивляться мягкости этого решения, но А.А. Фадеев после утверждения его секретарём Союза писателей стал информировать партийные органы о том, что происходило среди советских писателей, которые иногда позволяли себе считать себя свободными художниками, как при царской империи.
7 мая 1941 года А. Фадеев писал Сталину, Жданову и Щербакову на бланке Правления Союза Советских писателей СССР:
«Направляю Вам для ознакомления политически небезынтересную статью Вересаева, присланную для напечатания в «Литературной газете». Печатать эту статью я не считаю возможным.
Здесь есть две стороны вопроса.
1. Факты редакторского произвола действительно часты в практике журналов и издательств. Сплошь и рядом неумные полуграмотные люди, чувствуя за своей спиной государственный аппарат и известную безнаказанность, корежут и калечат рукописи «невзирая на лица». Случай со стилистической «правкой» рукописи Вересаева в редакции «30 дней» действительно возмутителен.
2. Но за всей статьей Вересаева чувствуется задняя мысль, – дискредитировать редакторов, как работников на службе у советского государства, как проводников политики нашего государства, как людей, стоящих на страже государственных интересов. Вересаев не может вслух сказать, что его «угнетает» контроль Главлита, политические требования наших журналов и издательств и он прикрывается вопросами стиля и вообще художественной стороной дела. А общий тон статьи – вопль о «свободе печати» в буржуазном смысле.
Вересаев здесь не одинок. Ещё совсем недавно мне пришлось отклонить присланную в «Красную новь» статью критика Дермана, написанную на ту же тему и абсолютно в таком же духе. (Кстати сказать, Дерман приятель Вересаева и тоже из меньшевиствующих.)
В «Литературной газете» мы не пустили статью критика Гурвича о фильме «Валерий Чкалов», в которой превозносилось и идеализировалось озорство Чкалова, как проявление «свободной натуры», и этой свободой натуры объяснялось и то, чего Чкалов достиг впоследствии, а в заключении статьи шёл упрек всей советской литературе в «скованности» и «связанности».
Подобные же голоса идут из лагеря всевозможных Левидовых, и, мне кажется, вряд ли нужно давать им трибуну» (Там же. С. 64–65). Здесь очень отчётливо прояснилась роль А. Фадеева в установлении чисто рапповского режима в литературном движении, чуть-чуть смягчённо, но суть осталась та же. И таких эпизодов в жизни советских писателей довоенного времени было предостаточно.
В эвакуации писатели были по-прежнему недовольны работой А. Фадеева и требовали снятия его с поста секретаря, но всё оставалось без изменений. Тогда серьёзно обострились отношения между Ждановым и Маленковым, и эта борьба глубоко отразилась на последующих событиях литературной жизни.
После первых публикаций известные поэты и прозаики в ходе войны создали серьёзные художественные произведения. Многие поэты работали над поэмами. Острый героический материал звал поэта к широким обобщениям.
Николай Семёнович Тихонов (1896–1979) в первые же дни войны стал писать патриотические статьи и очерки, в которых речь шла о национальном сознании всех участников войны. «Национальная гордость, – писал он, – дотоле скрытая в сердце советского человека, перед лицом порабощения, перед лицом смертельной опасности вспыхнула ярким огнём» (Тихонов Н. Отечественная война и советская литература // Большевик. 1944. № 3–4. С. 26). Тихонов хорошо знал Петербург-Петроград-Ленинград, оказавшийся в окружении немецких полчищ. «Правда» попросила его написать о Кирове, с которым он был знаком. «В эту ночь… накинув на плечи бурку (было очень холодно), – писал Н. Тихонов, – я думал о просьбе из Москвы. «Правда» просила написать к 1 декабря о Сергее Мироновиче Кирове. Много раз к этому дню я готовил статьи о Кирове в мирные времена, но что написать теперь, когда за окном война и разрушения?
Смутны были мои мысли… Никогда Ленинград не переживал таких ночей, никогда великий город не был, как сейчас, на краю гибели… Но вместе с тем какие-то особые ощущения возникали во мне, и с каждым днем они росли… Люди, населявшие Ленинград, превратились в одну семью, в один небывалый коллектив… Все стали воинами города-фронта. Все не страшились за жизнь – страшились за судьбу его.
Я должен был написать о Кирове!.. Я понял, что не могу написать новый очерк, статью или даже новый рассказ о нём. Нет, если уж говорить самым сокровенным, самым громким и правдивым голосом о том, что Киров среди нас, он, презиравший смерть, умевший вести в бой большевиков, сближавший народы Кавказа, – то надо говорить об этом стихами… Всё новые и новые картины проносились в моём воображении. Я видел корабли… и среди них крейсер «Киров», который, даже стоя на якорях Невы, грозно громит своими орудиями позиции врага… У одного командира ночного патруля, проверявшего при свете фонарика мои документы, раз ночью я увидел черты, напоминающие черты Мироныча… Киров проходил по Ленинграду как живой… Таким он вошёл в мою поэму, которая была просто записью внутреннего состояния ленинградца – поэта, окружённого обстановкой, не позволявшей ни украшательста, ни лишних слов» (Тихонов Н. В дни ленинградской осады // Своим оружием: Сб. М., 1961. С. 50–52).
Киров проходит по городу и видит готовность ленинградцев биться до конца, он видит молодого моряка с крейсера «Киров», он сталкивается с юной девушкой, которая спасает людей от бомбёжки, во время своего смотра города он видит, что люди готовы стоять до конца, но город немцам не отдадут.
Н. Тихонов словно всю жизнь готовился к этой поэме. Участие в Первой мировой и Гражданской войнах, первые стихи, опубликованные в альманахе «Островитяне», первые книги стихов «Брага» и «Орда» (1922), первая прозаическая книга «Рискованный человек» (1927), очерки «Кочевники» о приобщении туркмен к оседлой жизни, выступление на I съезде советских писателей в 1934 году – вся его жизнь большого поэта и лидера ленинградских писателей просто внушила ему романтический ритм в реалистической поэме «Киров с нами» (1941).
«Вдохновение этой прекрасной поэмы сурово и возвышенно, – писал А. Толстой о поэме «Киров с нами». – Ритмика стиха – непреклонный марш, как поступь колонн, идущих в бой… Полчища варваров должны отпрянуть, как ночные тени, при звуке железных шагов Кирова по лениградским гранитам, звук его шагов – это биение сердца Ленинграда» (Правда. 1942. 21 апреля). В 1942 году Н. Тихонов за поэму «Киров с нами» получил Сталинскую премию первой степени.
В центральных газетах появились очерки и статьи о героической гибели Зои Космодемьянской, обжёгшие души воюющего народа болью и состраданием. Маргарита Иосифовна Алигер (1915–1992), захваченная этими всенародными чувствами, в короткий срок написала поэму «Зоя». Она уже не раз выступала со стихами патриотического содержания о муках и болях народа, но здесь, в поэме, её поэтический талант раскрылся полностью. Пусть и несколько преувеличивая сделанное Зоей, Маргарита Алигер сумела передать не только эту боль и сострадание, она передала в поэме ненависть к фашистам, напавшим на Россию и погубившим умную и красивую юную воительницу. Маргарита Алигер за поэму о Зое Космодемьянской получила Сталинскую премию за 1942 год.
Павел Григорьевич Антокольский (1896–1978), поэт сложной и противоречивой судьбы, актёр и режиссёр в Театре Е. Вахтангова, принимавший участие в заграничных гастрольных поездках театра, в 1943 году вступил в члены КПСС, отправил сына на фронт, как и многие видные деятели культуры, и сын погиб в боях против фашистов. Поэма «Сын» Павла Антокольского, выразившая личное горе и страдание, потрясла читателей и критиков, которые высказали высокую поддержку и поэту, и поэме. В 1943 году П. Антокольский за поэму «Сын» получил Сталинскую премию. В либеральной критике последних лет предвзято и цинично оценивали книги, получившие Сталинские премии: «В литературе 40—50-х годов при всем изобилии приемов создания искусственной цельности, «монолитности» литпроцеса, «морально-политического единства» на основе «шедевров» и т. п. («Постановления ЦК» и ежегодная раздача премий – способы утверждения норм, «пайковых» образцов!) не всё было сглаженным, парадным» (Чалмаев В. Современная проза. Обзор // Русская литература ХХ века. М., 1994. Ч. II. С. 305). Критик, опираясь на высказывание О. Мандельштама о делении мировой литературы на «разрешённые и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух» («Четвёртая проза», 1931), приходит к выводу, что раздача ежегодных премий – это нечто «парадное». Среди лауреатов Сталинских премий были такие гиганты русской культуры, как Шолохов, Алексей Толстой, Уланова, Шостакович, но были и писатели средние, уловившие в своих книгах злободневные процессы развития советской жизни.
Естественно, Тихонов, Алигер, Антокольский были среди тех, кто заслуженно получил эти высшие награды. Их произведения, «написанные без разрешения» – по голосу сердца и души, их произведения – «не ворованный воздух».
