Нет. — Он произнес это еле слышно, но не воспротивился, когда, я взял хлопушку из его пальцев.
— Что это значит, Джонс?
Я не дал себе труда ответить — у меня было дело поважнее, — да к тому же я и не знал ответа. Ответа мне не дал тот, кто только что шепнул мне на ухо.
— Стойте, черт вас возьми! Скажите же, ради Христа, что вы затеяли?
Я был слишком счастлив, чтобы отвечать, потому что в руках у меня была хлопушка Дивизионного, и я пустился вниз по лужайке к озеру — туда, куда, как мне представлялось, ушла Анна-Луиза. Когда я проходил мимо Дивизионного, он закрыл лицо руками; садовники ушли, и костры догорали.
— Вернитесь, — крикнул мне вслед доктор Фишер, — вернитесь, Джонс! Я хочу с вами поговорить.
Я подумал: «Когда доходит до дела, он тоже боится. Наверное, хочет избежать скандала». Но я ему в этом не помощник. Тут смерть — она принадлежит мне, это мое дитя, мое единственное дитя, мое и Анны-Луизы. Никакой несчастный случай на лыжне не может отнять у нас ребенка, которого я держал в руке. Я уже больше не одинок, это они одиноки — Дивизионный и доктор Фишер; они сидят по краям длинного стола и ждут грохота, который возвестит о моей кончине.
Я подошел к самой кромке озера, где склон лужайки должен был скрыть меня от них обоих, и в третий раз, но теперь уже с полной уверенностью в исходе, зажал язычок в зубах и дернул хлопушку правой рукой.
Дурацкий, немощный щелчок и последовавшая за ним тишина показали, что я кругом был обманут. Доктор Фишер украл у меня смерть и унизил Дивизионного; он доказал, что его богатые друзья действительно одержимы жадностью, а теперь сидит за столом и смеется над нами обоими. Да, этот последний ужин кончился для него удачно.
На таком расстоянии я не мог слышать его смеха. А услышал я скрип шагов, приближавшихся по берегу. Человек, увидев меня, внезапно остановился — все, что я мог различить, был черный костюм на фоне белого снега. Я спросил:
— Кто вы?
— Ах, да это мистер Джонс, — произнес чей-то голос. — Конечно же, это мистер Джонс.
— Да.
— Вы не помните меня? Я Стайнер.
— Как вы сюда попали?
— Больше не мог вынести.
— Вынести чего?
— Того, что он с ней сделал.
В ту минуту мои мысли были поглощены Анной-Луизой, и я не понял, о чем он говорит. Потом я сказал:
— Теперь вы уже ничего не можете поделать.
— Я слышал про вашу жену, — сказал он. — Мне очень жаль. Она была так похожа на Анну. Когда я узнал, что она умерла, это было совсем как если бы Анна умерла снова. Вы уж меня простите. Я так нескладно выражаюсь.
— Нет. Я понимаю, что вы почувствовали.
— А где он?
— Если вы говорите о докторе Фишере, то он сыграл свою лучшую и последнюю шутку и, как я себе представляю, хихикает там наверху.
— Я должен его увидеть.
— Зачем?
— Когда я лежал в больнице, у меня было время подумать. Лицо вашей жены заставило меня задуматься. Когда я увидел ее там, в магазине, будто ожила Анна. Я слишком многое принимал как должное… у него ведь была такая сила… он изобрел пасту «Букет Зуболюба»… он был всемогущ, почти как Бог… мог лишить меня работы… мог даже отнять Моцарта. Когда она умерла, я больше не хотел слушать Моцарта. Поймите, прошу вас, ради нее. Мы никогда не были по-настоящему любовниками, но он и невинность умел превратить в грязь. А теперь я хочу подойти к нему очень близко и плюнуть в лицо этому всемогущему богу.
— Поздновато для этого, не правда ли?
— Плюнуть во Всемогущего никогда не поздно. Он пребывает во веки веков, аминь. И Он сотворил нас такими, какие мы есть.
— Он, возможно, и да, а вот доктор Фишер — нет.
— Он сделал меня таким, каким я стал.
— Что ж, — сказал я; мне мешал этот человек, нарушивший мое одиночество, — ступайте туда и плюйте. Много это вам даст.
Он посмотрел вверх, туда, где простиралась лужайка, которая теперь едва была видна в гаснущем свете костров, но оказалось, что мосье Стайнеру не придется шагать вверх по склону в поисках доктора Фишера, потому что доктор Фишер шагал вниз, к нам, шагал медленно, с трудом, следя за тем, куда ступает, — ноги его то и дело скользили по ледяной тропке.
— Вот он идет, — сказал я, — поэтому запаситесь слюной для плевка.
Мы стояли, ожидая его, и, казалось, время тянулось бесконечно, пока он к нам подошел. Он остановился в нескольких шагах от нас и сказал мне:
— Я не знал, что вы тут. Думал, вы уже ушли. Они все ушли. И Дивизионный ушел.
— Взяв свой чек?
— Конечно. Взяв свой чек. — Он стал вглядываться сквозь темноту в моего собеседника. — Вы не один? Кто этот человек?
— Его фамилия Стайнер.
— Стайнер? — Я никогда еще не видел доктора Фишера в растерянности. Словно он оставил половину своего рассудка там, за столом. Он, казалось, ждал, чтобы я помог ему, но я этого не сделал. — Кто он, этот Стайнер? Что он тут делает? — У него был такой вид, будто он уже давно ищет то, что куда-то задевал, как человек, который переворачивает вверх дном набитый ящик в поисках паспорта или чековой книжки.
— Я знал вашу жену, — сказал Стайнер. — Вы заставили мистера Кипса меня уволить. Вы погубили жизнь нас обоих.
Мы все трое продолжали стоять молча, в темноте, на снегу. Мы все словно чего-то ждали, но никто из нас не знал, что это будет: издевка, удар или просто уход. Это была та минута, когда мистеру Стайнеру полагалось бы себя проявить, но он этого не сделал. Быть может, он знал, что его плевок так далеко не долетит.
Наконец я произнес:
— Ваш ужин был необычайно удачным.
— Да?
— Вам удалось унизить нас всех. А что еще вы намерены совершить?
— Не знаю.
У меня снова возникло ощущение, что он ждет, чтобы я помог ему. Он произнес:
— Вот вы только что сказали…
Невероятно, но великий доктор Фишер из Женевы ждал, чтобы Альфред Джонс помог ему вспомнить… но что?
— Как вы, должно быть, смеялись, когда я покупал последнюю хлопушку, а вы знали, что получу я только негромкое пуканье, когда ее дерну.
Он сказал:
— Вас я не хотел унизить.
— Значит, это была непредвиденная прибыль, а?
— В мои намерения это не входило, — сказал он. — Вы не из
