Снова расцвела торговля, предместья наполнились моряками и ремесленниками. В деревянных домах поселились женщины и дети. Новый повелитель-Англичанин, хладнокровный и расчетливый, из окна, выходящего на роскошную улицу Сен-Луи, взирал на зарождение нового мультиэтнического общества, в основу иерархии которого был положен язык. Покоренным – помещикам, крестьянам и прочим – пришлось приспосабливаться к порядкам, которые ввели English establishement[214], и, когда нужно, переходить на чуждый им язык.
Запах пороха рассеялся, но канадцы, какими бы послушными они ни казались и сколь бы медоточиво ни улыбались своим завоевателям, тяжело переживали унижение. Даже если англичане и не превратили Новую Францию в новую Акадию и не предали ее огню и мечу, как Хайленд, они нанесли жестокий удар. Такое забудется нескоро… Сколь сильной ни была бы буря, корни, глубоко ушедшие в землю, ей не вырвать!
Колокольный звон разнесся над водой, ненадолго заглушив громкий гул порта. «Всем, кто работает в порту, пора по домам», – подумал Александер, скользя взглядом по слегка покачивающимся оголенным мачтам, которые, казалось, звали его в дальние страны.
К берегу приближались шесть барок, груженных пассажирами, домашним скотом, тюками и бочками. Бриг из Саутгемптона, лишившийся бизань-мачты, бросил якорь еще час назад. Портовый инспектор только что покинул это судно. Судя по всему, случаев лихорадки на борту зафиксировано не было. Скоро на берег сойдет толпа суетливых матросов и растерянных пассажиров. Нужно было разгрузиться еще до наступления ночи и прихода мародеров, которые являлись вместе с темнотой.
Затхлый запах корабельного нутра сопровождал как людей, которые из него появлялись, так и выгружаемые на причал товары. Иммигранты жались друг к другу, как если бы им было страшно покидать безопасную тесноту твиндека, к которой они привыкли за долгие недели плавания. Просторы же этой незнакомой страны страшили их. Встревоженные, бледные, они переглядывались, понемногу расправляли привыкшие к согнутому состоянию тела.
Недалеко от Александера остановился мужчина. Бледная кожа, покрытая веснушками и следами от клопиных укусов, туго обтягивала лицо, придавая ему суровое выражение. Судя по одежде, это был пресвитерианский священник. Следом за ним сошла на берег женщина с двумя детьми. Глава семьи жестом приказал им встать перед ним на колени.
Женщина – худая, бледная, с гноящимися глазами, закашлялась и поспешно закрыла лицо грязным фартуком. Мальчик, тоже очень щупленький, стоял, прижимая к груди свой узелок, и рассеянно слушал отцовские наставления. Он смотрел на улицы Нижнего города и наверняка думал о грядущих приключениях. Увидев шотландца, он робко ему улыбнулся и поправил рукой свой рыжий чуб. Рядом с ним стояла младшая сестренка.
Александер вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этих детей. Они лишний раз напомнили ему о бессмысленности его существования. Почти семь месяцев прошло с того дня, когда племя алгонкинов передало его на попечение семье колонистов, живущей на берегу реки Дубовой, что в регионе Лотбиньер. Первые недели пребывания у них ему не запомнились – он много спал и бредил. Иногда посреди ночи просыпался в поту. В такие моменты жуткие картины мелькали перед глазами. Однако они исчезали, прежде чем он успевал открыть глаза. Александер смежил веки и погрузился в воспоминания последних месяцев…
* * *
Сентябрь 1768 года«Вы получили сильный удар по голове, – объяснял ему колонист мсье Дюмон. – По словам доктора, память к вам со временем вернется. Вы уже вспомнили свои имя и фамилию. Вспомнили, что приехали в Канаду устроить нам большую взбучку… Вы знаете наречие индейцев. Значит, с головой все в порядке. Чего не скажешь о ноге. Может, ее еще придется отрезать…»
Александера это известие не испугало. Он пригладил волосы, потом вздохнул, и рука его снова безжизненно повисла. Если бы у него отняли ногу, а взамен вернули память, он бы охотно лег под нож…
Чуть позже стало ясно, что память понемногу возвращается. Новые воспоминания возникали внезапно, воссоздавая странную картину его жизни, состоящую из фрагментов. Ему виделось круглое личико с ямочками на щеках; женщина в расшнурованном корсаже работает в огороде, а к ней бежит мальчик… Александер не мог вспомнить их имена. Другие сценки из жизни, другие лица появлялись перед мысленным взором, приводя его в волнение и крайнюю степень фрустрации[215]. Позднее, с приходом сильных морозов, когда реки замерзли, мсье Дюмон со всем семейством отправился в миссию на озере Дё-Монтань, чтобы исповедоваться перед Рождеством. Вернулся он в сопровождении трех местных индейцев.
Жан Нанатиш случайно услышал, как мсье Дюмон рассказывал о своем постояльце, которого оставили на его попечение охотники-алгонкины в начале осени. Узнав имя этого человека и получив описание его внешности, он решил повидаться с ним. Дюмону он сказал, что, возможно, речь идет о давнем друге. Колонист согласился перепоручить своего молчаливого постояльца ему. Как добрый христианин, он сделал для него все, что было в его силах.
Нанатиш сообщил Александеру имена, которые он никак не мог вспомнить, и тот наконец смог связать их с людьми из прошлого. Разговор с индейцем породил лавину более поздних воспоминаний, и последние части головоломки встали на свои места.
Александер вспомнил и визит Ноньяши, и убитых Тсорихиа с Жозефом, и встречу с Джоном, и горящий дом в Ред-Ривер-Хилле. Тревога и страх возобладали над другими чувствами. Что произошло? Где его семья? Почему его не разыскивают? Что стало с Изабель и детьми? Где Джон? Где Мунро? Все эти вопросы без ответов грозили лишить его рассудка.
Окружающие не могли ему помочь. Люди пожимали плечами, опускали глаза и отворачивались. Нет, с осени в миссию из Ред-Ривер-Хилла никто не приходил… Александер догадывался, что ему просто не говорят всей правды.
Будучи не в состоянии и дальше жить в сомнениях, шотландец попросил Нанатиша отвести его на реку Северную. Хотелось увидеть все собственными глазами. Но взгляд угольно-черных глаз индейца ускользал, то и дело обращаясь к пламени, пляшущему в очаге их маленького деревянного дома.
– Друг мой, мне стало тревожно, потому что с сентября от вас не было новостей и до наступления холодов ни ты, ни Мунро так и не приехали за припасами, как было условлено. Тогда я решил воспользоваться последними теплыми днями, пока не выпал снег, и отправился в Ред-Ривер-Хилл сам. А там – пусто, – грустно проговорил Нанатиш. – Дом Мунро и хижина Макиннисов разрушены, открыты всем ветрам.
