Тотчас после того, как в первой сцене пьесы Менений рассказывает римским гражданам знаменитую басню о желудке и других членах тела, является Марций и с горячностью выступает поборником того самого взгляда, который Менений изложил юмористически:
…Будет тот подлецИз всех льстецов презреннейший, кто скажетВам ласковое слово. Что вам нужно,Псы недовольные войной и миром?Войны вы трусите, в спокойном домеВы нос дерете вверх. Кто верит вам,В бою найдет вас зайцами, не львами,Гусей увидит, где нужны лисицы;Надежней вас на льду горячий угольИ град под солнцем. Вы на то годитесь,Чтоб поклоняться извергам преступнымИ правду проклинать. Кто смел и славен,Тот гадок вам, а сердце ваше рвется,Как у больного прихоть, лишь туда,Где гибель скрыта. Тот, кто верит вамИ дружбе вашей — плавает в водеС свинцом на шее. Твари, верить вам!Когда ваш нрав меняется с минутой,Когда во прахе пред врагом вчерашнимВы роетесь, а прежнего кумираВрагом зовете!
Факты подкрепляют каждое предложение, произнесенное здесь Кориоланом, так, например, и то, что плебеи только кричать горазды, но обращаются в бегство, как скоро дело доходит до битвы. Они бегут в первой же стычке с вольсками (I, 4):
Марций.Пусть южная чума на вас нагрянет!Вы — Рима стыд! Вы — стадо!Пусть задавит Вас туча целая срамных недугов,Пусть язвы вас покроют, пусть друг другаВы заражаете, пусть смрад и воньИдут от вас по ветру! Что бежитеВы, гуси в человеческом уборе?Чего боитесь вы? И обезьяныС таким врагом управятся! Проклятье!На спинах кровь у вас, на лицах ужасИ бледность смертная.
Герой грозит сам броситься с мечом на беглецов, и ему удается снова устремить их на неприятеля, обратить его в бегство и взять его город; совсем один, словно полубог или бог войны, он врывается в городские ворота, которые тотчас же запираются, и никто из его собственных воинов не следует за ним. Когда он, окровавленный, снова выходит из ворот и город сдается, единственная забота солдат-плебеев сводится к тому, чтобы захватить себе как можно больше добычи. Тогда вновь начинает грохотать гром его гнева:
Взгляни на этих удальцов: как славноОни ведут себя! Не кончен бой,А уж они хватают кто подушку,Кто ложку оловянную, кто тряпки,Каких палач с преступника не снял бы.Прочь, подлецы!
Для Кориолана народная партия просто-напросто олицетворяет собою тех, кто не умеет ни слушаться, ни повелевать (III, 1):
…Поживите вместеС народом, неспособным управлять,А над собой властей не признающим!
Прочие члены патрициата слишком слабы для того, чтобы выступить против народных трибунов, как они того заслуживают, но Кориолан, предусматривающий всю опасность, какая может воспоследовать, если они добьются влияния на управление городом, смело, хотя и неразумно навлекает на себя их ненависть, оказывая им сопротивление и ставя им преграды (III, 1):
Сенаторы.Довольно, перестань!Кориолан.Как перестань? Я, не страшась врагов,За родину лил кровь на поле брани.Так побоюсь ли я слова чеканить,Покуда целы легкие мои,На обличенье прокаженных этих,К которым мы идем навстречу?
Он доказывает, что народ не заслужил даровой раздачи хлеба, которая была произведена. Когда был издан призыв к войне, плебеи уклонились. Во время войны они свое мужество проявляли по большей части в бунтах; жалобы, поданные ими в сенат, были неосновательны. Ничто не могло быть хуже, как из страха к их численному превосходству сделать их участниками в управлении. И вот его последние слова:
…Эта власть,Распавшаяся надвое, заставитЗабыть про благо родины и РимСведет к ничтожеству. Там, где ониПравители других бранят безумно,Где им за дерзость платят справедливымПрезрением, где род, и сан, и мудростьБессильны пред крикливым большинством,Там нет дорог разумному правленью,Там нет порядка!..
Улисс в пьесе «Троил и Крессида» стал бы говорить не иначе, а Улисс представитель истинной государственной мудрости. Как видит читатель, ни гуманные соображения об угнетенном положении простолюдина, ни доводы справедливости в пользу того, что тот, кто платит налоги, должен иметь голос в их распределении, никоим образом не принимаются в расчет. А что Шекспир разделяет политические мнения Кориолана, это он выказывает без утайки, заставляя самых различных персонажей сочувствовать ему во всем, кроме запальчивой, вызывающей формы, в которой он выражается; иногда, впрочем, и в ней. Менений, в своей характеристике народных трибунов, ничуть не уступает в резкости Марцию (II, 1).
Сами жрецы наши выучатся хохотать, часто встречая вашу братию! И в лучшей речи вашей смысла меньше, чем в покачивании бород ваших; а что до этих бород, так лучше бы идти им в набивку ослиных седел. Да, по-вашему Марций горд, очень горд; да он и по скупой оценке дороже всех ваших предков с Девкалиона…
Когда Кориолан своими смелыми речами навлек на себя кару изгнания, тот же Менений не знает пределов своему удивлению перед ним:
Он слишком чист и прям душой для мира.Он не польстит Нептуну за трезубец,Юпитеру — за право гром метать!Его душа на языке…
Он изгнан, следовательно, не за недостатки свои, а за добродетели. В сущности, все думают так, как Менений. Когда Кориолан перешел на сторону врага и возникает вопрос о том, как смягчить его гнев, Коминий, одинаково со старым юмористом, считает, что трибуны и народ совершили против него преступление:
…Да кто ж пойдетПросить пощады? От стыда трибунамИдти нельзя. Народ пощады стоит,Как волк от пастуха…
Мало того, голоса черни, даже служителей в Капитолии, стоят за Кориолана (II, 2). Они оправдывают его одинаковое презрение как к приязни, так и к неприязни народа. Ведь массы ни в чем не знают толка:
…так, стало быть, коли чернь умеет любить без толка, то и ненавидит она без причины! А Кориолан это знает: он не заботится ни о любви, ни о ненависти черни, да по своей откровенности и не скрывает этого.
Это слишком изысканный язык для служителя. Видно, что поэт не особенно побеспокоился изменить свой голос. И далее он того же служителя заставляет разъяснить, что Кориолан оказал великие услуги отечеству, что он прославился не так, как другие, все подвиги которых заключались в том, что они стояли с шапкой в руке и кланялись для того, чтобы подольститься к народу
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
