предоставляет здешних жителей их собственному попечению. Да и как ему проникнуть в каждый уголок, куда стекаются люди, гонимые несчастиями, необходимостью начать жизнь сначала, желанием приобрести большие земельные участки, празднолюбием, расточительством и давними долгами; сей сброд производит впечатление не весьма приятное. В отдаленных областях царят противоречия, обособленность, вражда, пьянство и празднолюбие, а из них должны проистекать раздоры, бездеятельность и подлость. Средства борьбы с оными пороками, обыкновенно применяемые в давно устроенном общежитии, здесь совершенно непригодны. Судей у них мало, да и они, как правило, едва ли порядочнее остальных; повсюду идет великая война — война человека противу человека, исход коей иногда решает кулачный бой, а иногда судейский приговор, и война человека противу дикаря, хозяина сих древнейших лесов, у которого пришельцы хотят отобрать его владения. Люди там — те же хищные звери, только какой-то высшей породы; они питаются мясом диких животных, когда фортуна дарует им добычу, или зерном, если охота неудачна. Тот, кто хотел бы увидеть Америку в истинном свете и составить верное представление об ее скромных начинаниях и варварских зачатках, непременно должен посетить нашу протяженную пограничную полосу, где живут новейшие поселенцы и где он сможет наблюдать, как начинаются работы по устроению жилищ и расчистке земель во всех их разнообразных проявлениях; где человек полностью предоставлен действию своего природного нрава и понуканию изменчивого трудолюбия, которое часто оставляет его, ибо не подкреплено влиянием твердых нравственных правил. Вдали от силы примера и смирительной узды стыдливости многие люди в оных местах являют собою позор нашего общества. Их можно назвать передовым отрядом отчаянных смельчаков, посланным на верную гибель. Лет через десять-двенадцать по их стопам на приступ двинется более почтенная армия ветеранов. За сей промежуток времени одних пообтешет преуспеяние, а других погонят прочь порок иль закон, и они, вновь соединившись с себе подобными негодяями, двинутся еще дальше на запад, освобождая место для людей более трудолюбивых, которые доведут до конца начатые ими улучшения, сделают грубую хижину удобным жилищем и, пролив слезы радости по случаю завершения первоначальных тяжелых трудов, спустя несколько лет превратят сей варварский край в землю плодоносную и отменно устроенную. Вот как совершается у нас исправление; вот как прокладывают европейцы путь в глубь материка. Во всех обществах есть свои отверженцы; здесь же изгои служат нам предтечами, или пионерами. Мой отец был из их числа, но он усвоил честные правила и посему смог, среди очень немногих, крепко прижиться на одном месте; благодаря порядочному поведению и умеренности он оставил мне сие знатное наследство, хотя из каждых четырнадцати его сотоварищей лишь одному выпадал столь счастливый жребий.
Сорок лет назад радостный край, где мы сейчас живем, не был освоен; ныне он полностью расчищен и повсюду в нем распространилось всеобщее приличие нравов; такова судьба и прочих наших лучших земель.
Кроме характеристических черт, общих для всех провинций, каждая из них имеет и свои местные свойства в зависимости от правительства, климата, способа хозяйствования, привычек и особливых обстоятельств. Европейцы незаметно подчиняются великой силе оных и через несколько поколений становятся не только американцами, но и, по названию своей провинции, пенсильванцами иль виргинцами. Любой путешественник, пересекающий континент, с легкостию заметит сии изрядные различия, которые со временем сделаются еще более очевидными. Жители Канады, Массачусетса, срединных провинций и провинций южных будут столь же несходны меж собою, сколь несходен климат на их землях, а общим у них останется лишь язык и религия.
Поскольку я попытался показать Вам, как европейцы превращаются в американцев, мне кажется уместным предложить здесь подобное же описание того, как обоснуются и истощаются у нас различные христианские секты и как повсюду начинает преобладать, веротерпимость. Когда члены одной секты в достаточном числе поселяются по соседству друг с другом, они немедленно воздвигают храм, где поклоняются Божеству в согласии со своими идеями, и никто не чинит им никаких препятствий. Если в Европе возникает какая-нибудь новая секта, случается, что многие ее приверженцы переезжают в Америку и поселяются у нас. Охваченные пылкой ревностию, они могут свободно искать себе прозелитов, строить молельные дома и следовать велениям своей совести, ибо ни правительство, ни иные власти сему не мешают. Когда они мирные подданные, когда они трудолюбивы, что их соседям за дело до того, как и коим манером им заблагорассудилось возносить свои молитвы Всевышнему? Однако ж если сектанты живут порознь и смешиваются с иноверцами, то их пылкая ревность за недостатком топлива начинает остывать и вскорости совсем угасает. Тогда американцы делаются соприкосновенны религии точно так же, как своей новой стране: они все сродняются меж собою. Здесь для них перестали существовать прозвища англичанин, француз или европеец и, подобно этому, перестают существовать строго обособленные виды христианского вероисповедания, распространенные в Европе. Со временем сия перемена станет еще более разительною. Хотя мысль моя может показаться Вам весьма странной, в ней заключается истина. Впоследствии я, вероятно, сумею объясниться яснее, но пока что позволю привести в свое оправдание лишь следующий пример.
Представьте себе, что мы с Вами отправились в путешествие и видим: вот в том доме, справа от нас, живет некий католик, который молится богу так, как его учили, и верит в пресуществление{225}; он трудится на своей ниве и выращивает пшеницу; у него много детей, крепких и бодрых; его вера, его молитвы никого не обижают. В одной миле от него по той же дороге мы повстречаем его ближайшего соседа; им может оказаться честный и добрый труженик-лютеранин, который поклоняется тому же богу, богу всех, согласно правилам, в коих его воспитали, и не верит в пресуществление; и его убеждения никого не возмущают; и он работает на своем поле, возделывает свою ниву, осушает болота и т. д. Какое дело всем прочим до его лютеранских принципов? Он никого не преследует, и его никто не преследует; он ездит с визитами к соседям, и соседи ездят к нему с визитами. Рядом с ним живет сектант из самых неистовых сектантов на свете; его сердце пылает жаром пламенной ревности, но вдали от единоверцев он лишен поддержки сообщества, где он мог бы устраивать заговоры и мешать религиозную гордыню с мирским упрямством. Как и все прочие, он собирает обильные урожаи; дом его отменно выкрашен; сад его — один из прекраснейших в округе. Каковы бы ни были его религиозные чувства, они ничем не угрожают благополучию сего края и всей провинции. Он есть добропорядочный фермер, он есть добропорядочный, здравомыслящий, миролюбивый гражданин — даже сам Уильям Пенн
