Читаем без скачивания Красное колесо. Узел IV Апрель Семнадцатого - Александр Солженицын

установлен план работ по составлению положения о выборах, а для того Особое совещание, из самых авторитетных представителей, которое скоро приступит к работе. Дело в том, что Российское Учредительное Собрание должно быть избрано по наилучшему из мыслимых в Европе избирательных законов. (Но составление самой комиссии не удавалось уже второй месяц: Совет рабочих депутатов требовал себе мест больше, чем ему предложено, нет баланса и по национальностям. Так что вряд ли комиссия соберётся раньше середины мая.) Зато уж в армии

демократические реформы, далеко опережающие всё, что сделано в этом направлении в наиболее свободных странах мира.

Конечно, армия испытала потрясение. Теперь восстанавливается её организация. Зато – за чинами армии вся полнота гражданских и политических прав. И -

воинская дисциплина на началах, соответствующих духу свободного демократического строя.

И создан Главный земельный комитет. И – полнейшая автономия Финляндии. И будущая независимость Польши.

Кажется, в списке ничего не проронили. (Упомянули и хлебные карточки, но более высоким языком.) Список был долог и почётен. Но тут и начиналась самая трудная часть Обращения. При такой успешной программе, как бы это выразиться? -

Временное правительство не может скрыть от населения тех затруднений и препятствий, которые оно встречает… Оно не считает также возможным умалчивать, что в последнее время затруднения растут и вызывают тревожное опасение за будущее.

Вот, с этого места и начиналась мечевая рубка, внесенная слабеньким худоплечим Кокошкиным. Вот её-то и устранили. А вместо этого – скромное напоминание о своём благородстве: что

Временное правительство в основу государственного управления полагает не насилие и принуждение, а добровольное повиновение свободных граждан. Оно ищет опоры не в физической, а в моральной силе. Ни одной капли народной крови не пролито по его вине…

Вот только так осторожно намекнуть, что стреляли не мы. Дальше вставил Керенский научную фразу, принесенную от эсеров, всё и объясняющую: что

рост новых социальных связей отстаёт от процесса распада,

и в этом вся беда. А правительство не хочет

употреблять внешние искусственные средства для поднятия престижа власти.

И вот по этим-то причинам

трудности, выпавшие на долю Временного правительства, грозят сделаться неодолимыми.

Тем более грозными и неодолимыми, что снята нападательная часть на Совет, а начато Обращение перечнем побед, – и как же это роково так всё сломилось?

Домогательства отдельных групп и слоев грозят разрушить гражданскую дисциплину… насильственные акты, сеющие вражду к новому строю…

И пожаловаться хочется – и никак нельзя. Но скажем: всё это

угрожает привести страну к распаду внутри и к поражению на фронте.

Не слишком согласуется с добрыми словами, которые до сих пор сеяли министры во всех выступлениях, – но когда-то и набраться коллективной смелости промолвить это.

Уже много написано (после исправлений особенно стало длинно), не в одно дыхание граждане и прочтут, – а теперь бы кратко да ясно: какой же выход для России? что же делать? Но не переродиться и для этих строк, уж какие удались:

Временное правительство призывает всех и каждого к укреплению государственной власти. Пусть все поддержат её повиновением и содействием.

(И эти фразы тоже намного длинней, полны околичностей.) А правительство что? А

правительство с особенной настойчивостью возобновит усилия к расширению его состава… привлечением тех активных творческих сил страны…

Возобновит, а не начнёт, – это князь Львов предложил, это очень тонко выражено, это значит: мы и прежде приглашали советских, да они не идут.

Цензовое правительство просило социалистов о помощи.

А больше, – а больше, как рыба на суше глотая воздух, не могли они вымолвить стране ничего.

Много слабых обращений эти министры выработали за два месяца – но сегодняшнее духовное завещание оказалось ещё слабей.

И теперь абзац одних призывов:

Граждане России – без вас правительство бессильно. Помните: власть создаётся вашим свободным повиновением. Сплотитесь вокруг…

И кто из граждан попонятливей, должен был так осмыслить, что это правительство управлять страною далее не берётся.

Двоевластие?… Разновластие?… Безвластие?…

Зато теперь это Обращение князь Георгий Евгеньевич официально перешлёт Николаю Семёновичу Чхеидзе с настойчиво вежливым приглашением социалистов в правительство.

Но заседания этих дней не одним Обращением были заняты. Нет, власть принимала решения по всем срочным вопросам. Писали – „текущие неотложные нужды”, надо же их решать.

Военному министру создать комиссию заинтересованных ведомств и разработать план предстоящей эвакуации петроградских заводов.

Без оглашения сохранить дореволюционный порядок финансирования морской разведки за границей.

Назначить комиссаров Временного правительства на фронты.

Отправить в Соединённые Штаты чрезвычайную миссию для выражения признательности за их почин в деле официального признания установленного в России демократического строя.

Издать Воззвание о производстве предметов широкого потребления. (И учредить комиссию для выяснения условий снабжения населения, когда такие предметы удастся выработать.)

Удвоить плату свирским судовладельцам в 1917 году за доставку дров в Петроград.

Признать, по докладу Юридического Совещания, что двуглавый орёл не связан ни с династией Романовых, ни с определённым государственным строем, и с удалением из него эмблем монархического характера может быть принят как герб российского государства. Так же и бело-сине-красный флаг не имеет династических признаков и может употребляться до Учредительного Собрания.

Ассигновать 2 миллиона 100 тысяч рублей к имеющемуся полумиллиону для возвращения революционных эмигрантов (только в Париже их – 3000). Оплатить все расходы пути, а также пособия их семьям, остающимся за границей.

Бывших жандармских и полицейских полковников посылать в армию в сниженных чинах.

Предложить петроградскому городскому голове удовлетворить ходатайство французского посла: дать право французским гражданам в Петрограде приобретать для своего личного употребления столовое виноградное вино.

Прекратить дело по обвинению бывшего дворянина Бронислава Бачинского, собиравшего в 1914 году тайные сведения касательно военной безопасности России и дававшего о том письменные отчёты кампании Зингер в Москве.

Полностью помиловать штабс-капитана Сенькина, растратившего казённые деньги.

РАД БЫ ЗАПЛАКАЛ, ДА СМЕХ ОДОЛЕЛ

106

За эти семь революционных недель, пережитых Каменкой, только одна была спокойная – пасхальная: сошёлся и великий праздник, и разлив, – над полями то забористое солнце, то тёплые туманы, снег быстро сходил, низины заливало, прерывая дороги, отрезало от Каменки весь мир вместе с революцией, – а тут тихо, тепло, празднично, и жаворонков слышно. Но не успели ещё стянуться, усохнуть все озерки, ещё воронки и ямины на дорогах, а поля непролазные чёрно-мягко-бархатные, с последними полосками снега, – опять стали наезжать агитаторы, городские посланцы с красными бантами, задолго назвенивая колокольцами по верхней сампурской дороге. Вернулся и Скобенников из Тамбова с полным тарантасом брошюр, велел Юлии Аникеевне раздавать крестьянам и разъяснять, она же невольно теперь слушалась его как старшего, чего не было раньше, по школьному делу она превосходствовала прежде над ним. Скобенников теперь совсем учить детей перестал, только распоряжался комитетскими делами, да всё приезжал-уезжал, метался по другим сёлам. Сильно упала и прилежность детей, приходили хуже, и Юлия Аникеевна тоже сокращала уроки. Да с одними брошюрами и политическим просвещением было дел по горло, а ещё велено было ей и двум женщинам из больницы по очереди дежурить при волостном комитете и разбираться с их бумагами.

Просвещать крестьянскую массу сегодня (ещё и сама же на ходу просвещаясь, тут много и для неё новизн) было куда трудней, чем учить ребятишек в школе. И прежде её объяснения встречались не слишком лестно. Один её окончивший ученик стал объяснять отцу, что земля круглая, – тот плюнул: „Ну, зря я тебя учил. И дура ж твоя Струтишка.” (Такая странная кличка утвердилась за ней в селе, даже может быть взрослые прилепили раньше детей.) А теперь в этой кипе брошюр, которую привёз Скобенников, три четверти было, видимо, из какого-то подпольного архива, издания 1905-06 годов, и вот дохранили, извлекли и, не сверяясь, кинули на расхват крестьянству. Но никто их хватать не стал, всё не ко дню, чужое, а главное – каким языком написано, ни одной понятной народу фразы, требуются ещё переводчики с этого языка на народный, но и не Юлия же будет этим заниматься. Были и новейшие брошюры этих недель, и написанные первоклассными интеллигентскими силами, – но чем первоклассней, тем и непонятней, и они только раздражали крестьян против самой раздатчицы. Да ещё же ведь: наиболее грамотная молодая мужская часть деревни – вся на фронте, и деревня стала неграмотней, чем обычно. Вот и слышишь, что „Русские ведомости” скусно курить, хороша тонка бумага, а „Русское слово” и заворачивать жёстко и горчит. Но даже и не в грамотности дело: не тогда понимает крестьянин, когда слушает беседу, речь, а когда сам вопросы задаёт и сам возражает. Должна была Юля объяснять им подписку на заём свободы, – отвечали: „Да за эти 49 лет десять раз помрёшь, кто ж так деньги даёт? Никогда их назад не получишь.” (Притащился в Каменку левый агитатор и: да, да, не получите, государство к краху идёт!) Должна была Юля объяснять и хлебную монополию – все сплошь не верили, считали грабежом. „Будут хлеб отбирать? Да не дадим! Я гни спину, а он приедет хлеб забирать? Ни по какой цене!” Руки опускаются, ничего не объяснишь. Да она и сама в этой монополии не слишком понимала.