рассовывают пистолеты по карманам, и в ужасе зажала уши, когда Коля пальнул в пропасть.
— Ой, а зачем вам стволы? Мы же их на рынке «толкнуть» хотели.
— Будем грабить, — широко улыбнувшись, пояснил Женя.
— И… в людей стрелять будете? — голос ее задрожал от ужаса.
— А это, как придется, ты только не вертись под ногами. Останешься в машине и будешь ждать, пока не закончим, поняла? Иначе сейчас высадим и оставим прямо здесь.
Она оглядела пустынную дорогу, с одной стороны обрывавшуюся бездонной пропастью, и поежилась от пронизывающего ветра.
— Нет, я… поняла.
Перед самым мостом Женя вновь остановил машину, по-хозяйски извлек из загашника и откупорил бутылку армянского коньяка.
— У меня тут еще с прошлой поездки было припасено, давайте немного взбодримся перед операцией.
Коньяк был встречен с одобрением, мужчины пили, по очереди прикладываясь к горлышку, Зойке Женя налил в маленькую стопочку и незаметно бросил туда снотворного порошка.
Пить Зойке не хотелось, но Женя настаивал и даже начал сердиться. Чтобы не злить его, она сделала маленький глоток, улучила момент и выплеснула содержимое стопки в окно машины. Вскоре глаза ее закрылись, голова бессильно свесилась вбок.
— Ты опять ей что-то подсыпал? — в голосе Васи слышалось подозрение.
Не отпираясь, Женя добродушно отмахнулся.
— Часов пять проспит, как раз под ногами вертеться не станет. Не волнуйся, вреда ее здоровью никто причинять не собирается.
— Нормально, Васек, пусть поспит, для нее самой лучше, — поддержал его Коля, — ты же помнишь, как она тряслась, когда увидела в лесу мертвых ментов.
Вася вынужден был согласиться.
— Это здесь? — угрюмо спросил он, внимательно вглядываясь в столбы, врытые по обе стороны моста. — Сначала нужно будет разобраться с телефонным кабелем.
Глава двадцать восьмая
Сергей уехал в больницу вместе с братом, по лицам врачей он ясно видел, что надежды нет. Толя в растерянности топтался в вестибюле гостиницы, пока академика Муромцева на носилках выносили к машине «Скорой помощи», а потом внезапно решил, что следует немедленно рассказать обо всем отцу.
Родители ахнули, во второй раз за день увидев сына. Когда Толя вошел, в гостиной за празднично накрытым столом сидели приятель отца майор Вадим Протасов и его супруга.
— Толенька, что… случилось что-нибудь? С Лизой? — в глазах матери стоял ужас.
— Мне нужно поговорить с папой по делу. Срочно.
Отец встревожено переглянулся с Протасовым, и тот поднялся.
— Если по делу, то, может, и я смогу помочь?
Втроем они прошли в кабинет, оставив взволнованную мать развлекать гостью. Толя коротко рассказал о случившемся, не упоминая имени Самсонова, под конец вытащил и положил на стол признание Жени Муромцева. Лицо отца было мрачнее тучи.
— Скажи мне, сын, — очень спокойно, что являлось признаком сильнейшего гнева, спросил он, — ты, наверное, полагаешь, что тебя, молодого специалиста с не обсохшим на губах молоком, взяли стажироваться на Петровку за твои личные заслуги? И поэтому ты решил открыть свое частное сыскное бюро — договариваешься с экспертами через голову следователя, ведущего дело об убийстве, утаиваешь от него улики, проводишь допросы свидетелей.
— Я ничего не утаивал, папа, я просто хотел убедиться, что мои подозрения верны.
— Ну и что, убедился? — жестко усмехнулся Протасов.
— Объясни ему ты, Вадим, — Суханов-старший беспомощно посмотрел на приятеля, — мои слова до него не доходят.
— Вот это, — Протасов ногтем постучал по признанию, — не доказательство. Если бы ты, едва у тебя появились новые данные по делу, сообщил о них следователю, — он всем корпусом повернулся к отцу Толи, — кто у нас занимался делом Лузгиной, Гена Семенов, кажется? Так вот, если бы ты сразу привел появившегося свидетеля, к Геннадию Юрьевичу, тот сам бы провел осмотр машины вместе с другими специалистами — возможно, им удалось бы обнаружить следы спермы, раз в машине было совершено изнасилование. Вот это были бы уже улики, хотя тоже косвенные — без показаний твоего свидетеля Муромцев мог бы утверждать, что все между ними произошло полюбовно и необязательно в день убийства. Где этот свидетель, кто он?
— Один бизнесмен, — уклончиво ответил Толя, — у них с Муромцевым были какие-то дела, Евгений познакомил нас всех с ним еще прошлой осенью.
— Еще того не лучше! Сейчас в этих, так называемых, деловых кругах идут такие разборки, что страшно становится. Он мог воспользоваться случаем, чтобы подставить конкурента. Возможно даже, он сам убил девушку, такую версию ты не рассматривал?
— Рассматривал. Я проверил — в момент убийства он действительно находился в поезде «Москва-Париж», подставлять Муромцева ему было незачем.
— Как фамилия того бизнесмена, где он живет?
— Не в Москве. Он сам обратился ко мне, и я не могу сообщить фамилию без его согласия. По его словам, все было так: случайно увидел девушку возле метро «Теплый Стан», когда она провожала своего двоюродного брата, предложил ей с ним проехаться. Диана только что сдала экзамен, они разговорились и доехали до самого вокзала. Там Муромцев передал ему какие-то документы, а бизнесмен, поскольку у него уходил поезд, попросил Евгения подвезти Диану до дома — он ведь знал, что они не чужие люди, а почти родственники. Все совпадает, поэтому я ему верю. И потом, Муромцев ведь признался, а его отец подтверждает, что Евгений вел себя все это время очень странно, и в день убийства в Ленинграде его никто не видел — значит, он мог быть в Москве.
— Смотрите, сколько самоуверенности, — с иронией в голосе заметил отец, — «все совпадает, я ему верю, фамилию свидетеля сообщать не стану». Я все больше и больше убеждаюсь, что ты еще не созрел — не только для работы на Петровке, но и для работы следователя вообще.
— Я просто хотел сказать, папа, что этот свидетель не пошел к вам, потому что он вам не верил. А мне поверил, и я не могу этим доверием злоупотреблять. Предположим, вы его найдете, начнете допрашивать — так он, если не захочет говорить, так ничего вам и не скажет. А мне сказал и даже привез признание Муромцева.
Майор Протасов вновь постучал ногтем по признанию.
— Я повторяю, это — не доказательство, ты, как юрист, должен понимать.
— Я понимаю, но ведь он скрылся и…
— Это тем более не доказательство — любой человек может струсить и сбежать, если его принудят письменно признаться в убийстве. Тем более, что с этой гласностью пресса, сам знаешь, только и делает, что поливает нас грязью — мы, дескать, выбиваем признания, мы фальсифицируем доказательства, мы обвиняем невинных.
— Если б ты не играл в сыщиков, — сурово добавил отец, — если
