Вскакиваю на велосипед и наворачиваю вниз через палисадник и дальше, на улицу. Педали скрипят, визжат и едва не сваливаются с креплений. Велик до меня принадлежал кузине Марсии, так что ему не меньше пятнадцати лет, к тому же и торчит он снаружи, под всеми ветрами и дождями; неудивительно, что он едва не рассыпается.
На всех парах лечу к Бэк Коув — к счастью, под уклон. В это время суток на улицах мало народу. Исцелённые сидят по домам — обедают, или возятся по хозяйству, или готовятся ко сну, вернее, к очередной ночи без сновидений, а Неисцелённые либо тоже уже дома, либо направляются домой, нервно поглядывая на часы — минуты бегут, торопятся, скоро девять — начало комендантского часа для Неисцелённых...
Ноги до сих пор не отошли от дневной пробежки. Если мне удастся достичь Бэк Коув вовремя и застать там Алекса, ну и видок же у меня будет! Всклокоченная, потная, отвратительная. Чучело. Но я знай кручу педали. Теперь, когда до цели осталось только полпути, все сомнения и вопросы покидают меня. Выжимая всё, на что способны ноющие ноги, мчусь по тихим улицам по направлению к бухточке Бэк Коув, срезая напрямик, где только можно, и наблюдая, как солнце медленно опускается за пылающую золотом линию горизонта. Кажется, будто волны и небо — всё блеск и глубокая синева — поменялись местами, и свет сияет как бы из-под воды.
Я всего несколько раз оказывалась на улице одна в это время суток. Странное чувство — смесь страха и воодушевления — охватывает меня, оно сродни тому, что я ощущала, в открытую разговаривая с Алексом: будто всевидящий вращающийся глаз на секунду ослеп, или будто ты отпустил руку, за которую хватался всю жизнь, и теперь волен идти куда угодно и за кем угодно.
Кругом в окнах зажигаются огни — по большей части свечи и керосиновые лампы. Я в бедном районе, здесь всё отпускается по нормам, особенно газ и электричество. Сворачиваю на Пребл-стрит и за теснящимися вокруг четырёх- и пятиэтажными зданиями теряю солнце. Дома, высокие, тёмные, какие-то сдавленные с боков, жмутся друг к дружке, словно скоро зима и так легче будет согреться.
Я, собственно, даже не знаю, о чём буду разговаривать с Алексом, не думала пока об этом. От одной мысли о том, что скоро окажусь с ним наедине, мой живот вдруг сжимается в спазме. Я вынуждена резко остановиться. Стою и пытаюсь отдышаться. Сердце колотится по-сумасшедшему. Отдохнув с полминутки, снова осёдлываю велик и жму на педали, правда, теперь чуть медленнее. Мне катить ещё с милю, но я уже вижу бухту — вон она, справа. Солнце едва видно над тёмным массивом деревьев — до полной темноты десять, самое большее пятнадцать минут.
И тут я чуть не останавливаюсь: внезапная мысль ударяет меня, словно кулаком в челюсть: его не будет там! Я опоздаю, и он уйдёт! Или кто знает — а вдруг это у него шутки такие? А может, он вообще ничего и не имел в виду, я всё себе навоображала?!
Кладу руку на живот, пытаясь утрамбовать рвущиеся наружу равиоли, и... прибавляю скорости.
Я так увлечена верчением педалей и игрой в перетягивание каната с собственным пищеварительным трактом, что не слышу приближения регуляторов.
Только я собиралась пронестись мимо давно погасшего светофора на Бакстер-бульвар[8], как вдруг меня ослепляет стена жужжащего и мигающего света: лучи множества ручных фонарей направлены мне прямо в глаза. Я мгновенно останавливаюсь, закрываюсь рукой и чуть ли не кувыркаюсь через руль велосипеда. Вот это было бы полной катастрофой: торопясь из дому, я позабыла надеть шлем.
— Стоп! — гремит голос одного из регуляторов, наверно, начальника патруля. — Предъявите удостоверение личности!
Группы регуляторов — одни из них находятся на официальной службе правительства, другие — добровольцы из числа граждан — патрулируют улицы каждую ночь: выискивают зазевавшихся Неисцелённых — нарушителей комендантского часа, проверяют, не происходит ли где на улице или (если гардины не задёрнуты) в домах что-нибудь недозволенное, ну, там, двое Неисцелённых трогают друг друга или идут рядом после наступления темноты, а случается, что и двое Исцелённых творят нечто такое, что «можно рассматривать как постпроцедурный рецидив deliria», например, слишком страстно обнимаются и целуются. Редко, но такое всё же случается.
Регуляторы подчинены непосредственно правительству и работают в тесном сотрудничестве с учёными из лабораторий. Именно после доклада регуляторов мою маму послали на её третью Процедуру. Однажды ночью почти сразу после второго неудачного сеанса Исцеления патруль подсмотрел, что она плачет над какой-то фотографией. Это была фотография моего отца. Мама забыла плотно задёрнуть занавески. Через пару дней она снова оказалась в лаборатории, на операционном столе...
Обычно встречи с регуляторами легко избежать — уж больно они громкие, за милю слышно. Не расстаются с рациями, с помощью которых патрульные группы общаются между собой, и радиопомехи трещат так, что создаётся впечатление, будто на тебя летит гигантский рой гудящих шершней. Просто я ушла в себя до такой степени, что ничего кругом не слышала.
Мысленно кляня себя за глупость, выуживаю из кармана бумажник (хоть это не забыла, растяпа такая). Закон Портленда предписывает всегда иметь при себе удостоверение личности. Никому не хочется провести ночь в участке, пока силовики выясняют, что ты не верблюд.
— Магдалина Элла Хэлоуэй, — представляюсь я, стараясь, чтобы голос не дрожал, и передаю удостоверение главному регулятору. Свет его фонарика, направленный мне прямо в лицо, слепит и не даёт рассмотреть этого человека, как я ни щурюсь. Единственное, что могу сказать — он большой. Высокий, стройный и косая сажень в плечах.
— Магдалина Элла Хэлоуэй, — повторяет он, одним движением длинных пальцев раскрывая документ, и внимательно изучает мой личный код — номер, присвоенный каждому гражданину США. Первые три цифры кода обозначают твой штат, следующие три — город, следующая три — семейную группу, к которой ты принадлежишь и, наконец, последние четыре — это твой личный код.
— И чем же это ты занимаешься, Магдалина? — допытывается Босс. — До комендантского часа меньше сорока минут!
Меньше сорока минут. То есть, уже почти восемь тридцать. Я переминаюсь с ноги на ногу, боюсь — сейчас потеряю терпение. Отчитывайся тут перед всякими... Довольно значительная часть регуляторов — те, что добровольцы — это плохо оплачиваемые коммунальные служащие: мойщики окон, сторожа да те, что ходят по домам и считывают показания газовых счётчиков...
Набираю побольше воздуха и говорю самым невинным голоском:
