Матвеевич уточнил:
— Любовь Васильевна, а вы случайно не знаете, как называется пропавшая кулинарная книга?
— Как же, конечно, знаю! Неужели я не сказала? «Книга Приправ». Нет, погодите. — Я сунула в рот шоколадную конфету и задумалась. — «Книга Специй»?.. Батюшки-светы, с этой кутерьмой всё из головы повылетало. Книга… Книга… «Книга Перца»? Ой, нет-нет-нет. Или «Книга Корицы»? Порфирий что-то болтал такое про корицу… — Я уже ни в чем не была уверена.
— А могла это быть «Книга Пряностей»? — Яков Матвеевич почему-то слегка прищурился, как его кот Ренуар, учуявший запах сметаны. Рыжий котяра болтался у меня под ногами — он всегда прибегал на шум электрического чайника в отчаянной надежде на вкусняшку с хозяйского стола.
— Точно! «Книга Пряностей», ну конечно!
— Вы не ошибаетесь, Любовь Васильевна? — переспросил Яков Матвеевич. — Это очень важно.
— Нет-нет, теперь вспомнила наверняка. «Книга Пряностей».
Обнаглевший Ренуар с размаху взгромоздился на колени хозяина, подбираясь поближе к столу, но Яков Матвеевич, кажется, даже не заметил хулигана.
— В таком случае поздравляю: мы с вами столкнулись с редчайшим и опаснейшим артефактом екатерининских времен, — торжественно объявил Яков Матвеевич.
— Ой, — так и обмерла я. — А Порфирий говорил — книжка грошовая…
Сосед залпом допил чай и воздел руки вверх, словно в молитве.
— Любовь Васильевна! Вы даже не представляете, на что случайно наткнулись! Если мои предположения верны — в Петербурге вскоре начнут твориться страшные дела.
Никогда я не видела своего интеллигентного соседа таким взволнованным. И в то же время — заинтригованным.
Но я пока не очень-то понимала, о чем он говорит.
— Что за страшные дела, Яков Матвеевич? Кому-то салат переперчат? Или в десерт насыпят табачную крошку вместо корицы? О чем вообще речь?
Серые глаза Якова Матвеевича лихорадочно горели, бледные щеки покрылись нервными пятнами. Вензель на его галстуке — буква «Э», словно перерезанная кинжалом — тускло поблескивал в лучах неестественно яркого солнца. Это в восемь-то часов вечера!
Ренуар, почуяв странное настроение хозяина, прекратил самозабвенно вылизывать его тарелку из-под мяса по-французски и на всякий случай спрятался под табуретку в прихожей.
— А что вы скажете, Любовь Васильевна, — звенящим голосом спросил Яков Матвеевич, — если я вам раскрою главную столичную тайну восемнадцатого века?
— Ну, в принципе, я не против, — с сомнением промямлила я, запихав сразу две конфеты в рот, по одной за щеку, — хотя восемнадцатый век — это как-то скучно. Посвежее тайн у вас не найдется?
— Полагаю, что найдется — буквально через считанные дни, — зловеще отозвался Яков Матвеевич. — Так вот, Любовь Васильевна. Я почти на сто процентов уверен, что пропавшая кулинарная книга — эта та самая «Книга Пряностей», в которой зашифрованы рецепты старинных ядов: мгновенно действующих, не оставляющих следов. Ядов, сравнимых по своей силе со змеиными. Ядов быстрых и коварных, как кобры. Вот вам и грошовая книжка…
Я поперхнулась шоколадом. Кажется, сладкие крошки попали в легкие, поскольку я не могла откашляться минут семь, не меньше. Еще чуть-чуть, и отдала бы богу душу без всякого яда.
— Яков Матвеевич, так ведь на книжке змея была нарисована! Мне шеф-повар рассказывал! — воскликнула я, отдышавшись и утерев глаза.
— Разумеется, — кивнул Яков Матвеевич. — Поскольку автор «Книги Пряностей» — не кто иной, как Великий Магистр «Ордена Королевской Кобры» — и по совместительству придворный повар Екатерины Второй — Фридрих Август Брауншвейг-Вольфенбюттельский.
— Как-как его звали? — поразилась я столь пышному имени.
— Фридрих Август Брауншвейг-Вольфенбюттельский, — повторил Яков Матвеевич, театрально взмахнув рукой, как заправский конферансье, и сбив при этом пустую тарелку со стола — что было особенно обидно, поскольку тарелка была из моего любимого сервиза, я притащила ее из дома. «Вот и со мной так же, — подумала я, собирая осколки с пола, — никому не мешала, наслаждалась солнышком и теплым июнем, и на тебе — бах, неожиданный удар, сыночек попадает за решетку, а вокруг заваривается какая-то нехорошая антикварная каша с ядовитыми приправами».
Яков Матвеевич рассыпался в миллионе изящнейших и изысканнейших извинений. Пока я подметала пол, он бестолково колесил вокруг на своем кресле и без конца поправлял эрмитажный галстук. Разыгравшийся Ренуар, считавший веник своим заклятым врагом и затеявший с супостатом бой ради жизни на земле, уборке тоже не способствовал.
Наконец осколки заняли свое место в ведре, Ренуар — на коленях у хозяина, а я — у блюда с шоколадными конфетами, — и мы смогли вернуться к обсуждению мистической «Книги Пряностей» и ее автора.
— А этот ваш Фридрих — он что, был большим любителем колбасы? — спросила я, пока сосед вновь наполнял мою чашку. Сам хозяин не разобрался еще даже с первой порцией претенциозного напитка.
— Почему? — опешил Яков Матвеевич, предусмотрительно поставив чайник подальше от края стола.
— Так вы же сами сказали, что его назвали в честь брауншвейгской колбасы, — заметила я.
— О, ну что вы, Любовь Васильевна. — Яков Матвеевич едва заметно усмехнулся уголком рта, отчего я почувствовала себя глупее некуда. — Брауншвейг-Вольфенбюттельский — это аристократическая фамилия, знаменитая в Германии. История этой семьи уходит корнями в тринадцатый век. Герцоги, носившие эту фамилию, на протяжении сотен лет правили процветающим немецким княжеством.
— А как же колбаса? Она же тоже брауншвейгская?
— О, это всего лишь малозначительный эпизод в истории города Брауншвейга. — Яков Матвеевич пренебрежительно тряхнул головой. Серебристые виски смотрелись благородно, словно он сам был наследником герцогского титула. — Ее действительно придумали в Германии в середине восемнадцатого века, но на протяжении последних ста лет этот мясной деликатес производят только в России… Ну что, с колбасой разобрались? Можем продолжать?
— Можем, — разрешила я. — А еще конфеты у вас есть?
— Разумеется, несравненная Любовь Васильевна. — Откуда-то из-за книг Яков Матвеевич достал новую коробку. Ага, с обсыпкой из кокосовой стружки! Это я люблю. — Итак, герр Фридрих был сыном очередного брауншвейгского герцога. Младшим, так что на княжеский трон он мог не рассчитывать. Однако его ждало блестящее академическое будущее — он был талантливым ученым, с детства увлекался химией и биологией, его звали преподавать естественные науки в Кёльнский университет. И он готов был принять приглашение.
— Что же его остановило? — без особого интереса спросила я. Без особого — потому что, во-первых, я сильно увлеклась новой партией конфет, а во-вторых — подобные истории мне не очень-то по душе. Где, спрашивается, несчастная любовь? Где ревность обманутого мужа? Где подмена невест в последний момент? Где все те драматичные повороты сюжета, коими так богат мой сериал про марокканских принцесс?
— Его остановила смерть его племянника — Иоанна Антоновича, известного также как Иван Шестой, Император и Самодержец Всероссийский, — провозгласил Яков Матвеевич, выскребая ложкой остатки варенья из блюдечка.
Ага, мелькнула у меня мысль, а вот, кажется, и
