— Все возвратились, атаман, только Тимоха да Митяй легко стрелами поранены. Татар побили десятка два альбо чуток побольше, во тьме некогда было считать. Кличь толмача, много скверны может поведать нам этот змей подколодный! — И Ортюха так зло глянул в лицо пленника, что тот отпятился на шаг и спиной прижался к стене просторной комнаты, в которой хан Кучум когда-то принимал послов и знатных гостей.
Помятый, потому как успел уже хорошенько вздремнуть, толмач Микула явился к атаману в сопровождении Матвея Мещеряка, зевнул во весь рот с немалым уроном в зубах, перекрестился и с поклоном спросил, уже догадываясь, зачем, увидев в комнате повязанного татарина:
— Звал, батюшка атаман? Ага-а, словлена заморская ворона! Спрос снимать будем?
— Попервой спроси, как зовут его да какому князю служит этот воин? — задал вопрос атаман Ермак, усаживаясь в просторное кресло, некогда служившее Кучуму троном.
Шмыгнув носом, Микула перевел вопрос атамана, от себя добавил, что если пленник будет говорить честно, то его не станут окунать за ноги со струга головой в ледяную воду, пока он не станет корчиться в предсмертных судорогах. Татарин опустился перед атаманом на колени, заговорил, а Микула, выслушав, пересказал его слова:
— Зовут его Тягрулом, он из войска князя Карачи, а послан был в становище хана Кучума с известием, что князю Караче жестокой пыткой удалось узнать от пленного русского промысловика о великом голоде, который был в войске московского царя. Получается так, атаман, что татары изловили-таки есаула Якова и его казаков, до смерти замучили, изверги! Прознав о нашей беде, хитроумный Карача решил через ложное посольство выманить часть казаков из Кашлыка и напасть тогда, когда эти казаки не ожидают нападения. По прибытии Ивана Кольцо, — имя атамана казаков Тягрул, разумеется, не знал, это уже Микула сам добавил, — в Бегишев городок, казаки разместились отдельно, в просторном срубовом доме, на ночь выставили свой караул из четырех человек, а ближе к утру по приказу князя Карачи две сотни его отборных воинов напали на спящих ермаковцев, стрелами зажгли камышовую крышу, стрелами же убивали тех, кто пытался выбежать с оружием из двери или выскочить в окна. Многие казаки из горящего дома отстреливались до последней возможности, пока на них не стала рушиться прогоревшая кровля. После этого в доме слышны были взрывы — это воспламенялись казачьи пороховницы и огневой припас, взятый в поход против Кучума.
Гнетущая тишина придавила, казалось, всех, кто был в комнате, едва Микула умолк и зубами закусил оба кулака, прижатые ко рту. Атаман Ермак с трудом поднял правую руку, перекрестился, сдерживая голос, тихо спросил:
— Узнай, Микула, у нехристя, это он сам видел альбо с чужих слов пересказывает? — сдавленным голосом спросил Ермак, раздвинул затекшие от напряжения широкие плечи. Карие глаза еще больше потемнели, едва пленник поведал о страшной гибели сорока отважных казаков, без которых его малое войско стало еще более обессиленным перед лицом новой летней военной кампании с Кучумом.
Толмач немедленно повторил спрос атамана, потом пересказал, что этот татарин в ту пору был послан к хану Кучуму с известием о том, что в стане русских был сильный голод и у Ермака осталось мало воинов. А про побитие казаков в Бегишевом городке узнал от встречного вестника, когда возвращался от Кучума.
— Та-а-ак! Что велел сказать хан Кучум князю Караче на его известие? — играя желваками на широких скулах, укрытых короткой черной бородой, спросил Ермак и всем телом подался вперед, словно уже сейчас готов был кинуться на вал и отбивать общий татарский налет на Кашлык с его крохотным войском. Пленник пожевал мясистые губы, с опаской глянул в суровое, словно окаменевшее лицо атамана Ермака, охотно пояснил, понимая, что от его правдивости зависит его жизнь:
— Хан Кучум повелел князю Караче окружить Кашлык со всех сторон сильными заставами из всадников, — перевел толмач Микула, — для чего прислал сюда полутысячу своих воинов в помощь Караче, чтобы и мы все полегли от полной бескормицы.
Толмач умолк, с трудом сдерживая слезы на воспаленных глазах. Умолкли и все, кто был в комнате, только слышно было, как Ермак сильными пальцами со скрипом сжимал подлокотники кресла, обитые соболиными шкурами. Ужасная смерть Ивана Кольцо, Якова Михайлова и их казаков так поразила всех, что нарушить молчание долго никто не решался, пока Ортюха Болдырев не заговорил первым:
— Я видел остатки того пожарища ночью, когда у городка подстерегал этого гонца. Вечная память нашим казакам…
Матвей Мещеряк, который был выбран на место Ивана Кольцо, зло выругался, клацнул саблей в ножнах и, едва сдерживая закипевшую в душе лютую ненависть, чтобы тут же не выместить ее на пленнике, выдавил из себя несколько слов:
— Нешто спустим мы Караче такую подлость? Дай, Господь, нам случая поквитаться! На его хитрость найдется и наша выдумка похлеще.
Атаман Ермак отпустил нижнюю, зажатую зубами губу, со скорбным взглядом на своих соратников, проговорил:
— Стало быть, они прежде прихода подлого Бекбулата с мурзами ухватили в степи Якова Михайлова. Казаки либо убиты были, либо в пытке смолчали, а промысловик Фролка не сдюжил, от него и прознал Карача, что голод удавил костлявой рукой стольких казаков и стрельцов. Спроси, Микула, кто из казаков живой есть в руках татарского иуды?
— Якова, пораненного в драке, четырьмя конями разорвали, а избитого Фролку заковали в железные цепи и отвезли к хану Кучуму. Что с ним там сотворили, он не знает.
— Добро же, Карача! Теперь ни единому слову, ни единой клятве, даже на их Коране, веры иметь не будем! Сабл я и пищаль нас рассудят!
Стрелецкий голова Иван Глухов, обычно немногословный при казацких разговорах, снял со светло-русых прямых волос стрелецкую красного сукна шапку, перекрестился, ярко-синие глаза с тревогой осмотрели казацких командиров и негромко заметил, вспомнив слова пленного татарина:
— Днями ждать нам татарского приступа. Кучум возрадуется нашим потерям, похочет поквитаться за прежние поражения.
— Твоя правда, стрелецкий голова! А посему надобно срочно слать гонцов вниз по Иртышу и вверх по Тоболу для сбора ясака. И не только соболя нужны, в первую голову — битую дичь, оленей да рыбу. Кучум непременно обложит нас, словно медведя в берлоге. Иван, — обратился Ермак к десятнику Камышнику, — бери струг, казаков, вооружись добре и гони к князю Бояру! Пущай вывернется наизнанку, а соберет все, что можно зубами перемолоть, и шлет сюда спешно. А потом чтобы откочевал со сво ими людьми подальше на север, опасаясь мести от Карачи или самого Кучума. Ортюха, тебе с твоими казаками гнать на струге вверх по Тоболу и у тамошних жителей собрать ясак, тако же съестными припасами. Скажи, кто много даст, того на будущий год тревожить с ясаком не будем, порукой тому мое атаманское слово. Сдюжат твои казаки? Не сильно притомились?
