В нескольких фразах она поведала немцу всю жизнь Готье: как он ее защищал, столько раз спасал, как он уехал на поиски Арно, как, наконец, он исчез в одном из пиренейских ущелий. Ганс слушал ее, не произнося ни слова.
Некоторое время он продолжал хранить молчание, машинальным жестом сгибая и разгибая пальцы. И наконец поднял голову:
– Понял! И помогу вам!
– А почему? – с неожиданной резкостью обрезал его Жосс. – Мы вам люди незнакомые, и у вас нет причин рисковать жизнью ради чужих людей! Жизнь ведь хороша, а? Вы должны дорожить ею. Если только вы не лелеете надежды выиграть изумруд королевы…
Ганс встал так резко, что скамья, на которой он сидел, с грохотом упала. Он покраснел, и его сжатый кулак поднялся до уровня носа Жосса.
– Ну-ка повтори, что ты сказал, дружок, и я тебе начищу рожу! Ганс из Кёльна никогда не просил платы за услугу, запомни хорошенько!
Катрин живо бросилась между двумя мужчинами.
– Простите, мэтр Ганс! В наши дни трудно доверять кому бы то ни было, но вам я верю. Хотя в некотором смысле Жосс прав: зачем вам рисковать жизнью, чтобы сослужить нам службу?
Когда же она кончила говорить, немец состроил своему противнику гримасу, которую с трудом можно было принять за улыбку. Потом, вздернув плечи, заговорил:
– Разве я знаю? Да потому, что вы мне понравились, конечно, но и потому, что мне этого захотелось самому! Этот узник – человек северный, как и я сам, как вы. И потом, он начинает меня интересовать, у меня нет желания отдавать его здешним кровожадным скотам, ведь они разделают его, как тушу в мясной лавке. Я тоже думаю, что потом не смогу спать спокойно. В конце концов, я терпеть не могу сеньора алькальда, он приказал отрубить руку одному из моих людей, ложно обвинив его в воровстве. Я был бы рад насолить ему.
Он отошел в глубину кухни, взял в углу свернутый матрас и разложил его недалеко от огня.
– Прилягте здесь и постарайтесь немного поспать, – сказал он, обернувшись к Катрин. – Ночью мы поднимемся на башни и попробуем добраться до клетки.
– Вы думаете, мы сможем его освободить? – спросила Катрин с надеждой.
– Этой ночью? Не думаю! Нужно как следует подготовить бегство. Но, может быть, нам удастся передать ему еду и питье.
Ночной сторож уже давно прокричал полночь, когда дверь из дома строительных рабочих бесшумно открылась и пропустила три тени, две высокие и одну маленькую. Кроме солдат, что охраняли башни, на площади не было ни одной живой души.
Катрин, Жосс и Ганс проскользнули в тень собора, от боковой двери которого у Ганса был ключ. Задерживая дыхание, они медленно шли вперед, остерегаясь споткнуться о камни под ногами. Под мышкой Жосс нес кувшин с водой, а Ганс припас хороший ломоть сала и маленькую круглую буханку хлеба.
– Внимание! – предупредил Ганс, когда, поднявшись по лестничному маршу, они добрались до входа. – В церкви – ни слова! Там любой звук раздается очень громко, кроме того, там всегда ночью молятся два монаха. Дайте мне руку, мадам Катрин, я вас поведу.
Она вложила руку в шершавую ручищу Ганса и послушно пошла за ним, а Жосс ухватился за полу ее плаща. Вырезанная в огромном боковом входе дверка не скрипнула под осторожной рукой Ганса. Все трое заметили на клиросе двух монахов – те стояли на коленях и молились на плитах, а их выбритые головы блестели в свете единственной лампады.
Ганс поспешно перекрестился. Он увлек своих спутников в густую тень массивных колонн. Они, словно призраки, скользнули до лестницы, ведущей в башни, и пошли по ней. Ганс призакрыл дверь, потом высек огонь. Он зажег факел и поднял его над головой, чтобы осветить каменную лестницу.
– Наверху я загашу его! – сказал он. – Теперь быстро…
Один за другим они устремились по узкой лестнице и, не останавливаясь, добрались до самого верха. Свежий воздух ударил Катрин в лицо. Они будто выскочили в самое небо, но хотя ночь была вполне светлой, со звездами, ей потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте.
– Берегитесь, можно упасть, – предупредил Ганс. – Здесь повсюду разбросаны камни и бруски.
Огромный ворот высился на фоне неба – большие колеса из сердцевины дуба, скрепленные металлом. Катрин посмотрела на него с омерзением, какое вызывает у человека вид инструмента для пыток. Вслед за Гансом она прошла до ажурной балюстрады на башне и наклонилась. Подвешенная на канате клетка медленно покачивалась прямо под ними. Сквозь деревянные доски Катрин увидела узника. Подняв голову, он смотрел на небо: жалобные стоны раздавались из клетки, и они были такие слабые, что Катрин глубоко встревожилась.
– Нужно поднять его, выпустить из клетки… немедленно! Он же ранен.
– Я знаю, но в эту ночь поднять его нет возможности. Ворот жутко скрипит. Если я только попробую до него дотронуться, солдаты тут же услышат. И тогда далеко нам не уйти.
– Не можете ли вы сделать так, чтобы он не скрипел?
– Конечно, могу. Его нужно смазать жиром и растительным маслом, но такую работу не делают среди ночи. Более того, я уже вам сказал, нужно подготовить бегство. Сейчас мы только попытаемся ему помочь. Позовите его… но тихо, чтобы солдаты не услышали.
Жосс ухватился за ее пояс, Катрин наклонилась как можно ниже, едва удерживая равновесие, и тихо позвала:
– Готье!.. Готье!.. Это я! Катрин…
Узник медленно поднял к ней голову, и в этом его движении ничто не указывало, что он сколько-нибудь удивился.
– Ка…трин?.. – произнес он едва слышно и умолк.
– Готье! Ты узнаешь меня? Я Катрин де Монсальви!
– Подождите минуту, – прошептал Ганс. – Дайте ему сначала попить.
Он привязал горлышко кувшина к длинному деревянному шесту, который валялся на строительной площадке, и опустил сосуд к клетке, продел его сквозь планки и приблизил к рукам узника, а тот, все еще глядя в небо, видно, ничего и не заметил.
– Это тебе, дружок, – сказал Ганс. – Пей!
Прикосновение запотевшего глиняного кувшина, казалось, вызвало у узника настоящее потрясение. Он схватил его с глухим рычанием и принялся жадно пить большими глотками. Кувшин был опустошен до последней капли. Когда там больше ничего не осталось, Готье отбросил его и, видимо, опять впал в оцепенение. Со сжавшимся сердцем Катрин прошептала:
– Он меня не узнает! Наверное, он даже едва слышит.
– Это, конечно, лихорадка, – ответил Ганс. – Он ранен в голову. Попробуем теперь дать ему что-нибудь поесть.
Еда возымела то же действие, что и свежая вода, но узник оставался так же глух к зовам и мольбам Катрин. Время от времени с его губ срывались стоны и какие-то бессвязные слова.
– Бог мой!.. Он сошел с ума, что ли?
– Не думаю, – сказал Ганс, – но я вам сказал уже: видно, он в бреду. Пойдемте, мадам Катрин, на сей момент мы ничего не можем больше для него сделать. Завтра днем я смажу ворот, и он больше не скрипнет. А следующей ночью, может быть, нам удастся его оттуда вытащить.
