— Что скажешь?
— Плохо.
— Что именно?
— Война. Как раз в тех краях мы нашли приметы древнего поселения вальди и со дня на день собирались избавиться от «черных» копателей, чтобы начать раскопки.
— Как это — избавиться?
Нэфри засмеялась:
— В ловушку заманить и перестрелять, естественно! — она расхохоталась еще веселей. — Я наблюдатель от КИА[3]. Моя задача — принимать превентивные меры против пиратского использования памятников цивилизации вальди. Тут уже кружит одна группы, поэтому я сообщила о них во франтирскую комиссию по надзору за древними ценностями. Вот-вот нагрянет местная полиция и вышлет наших копателей на родину. Если не повезет — запросят подмогу в Шарупаре. А тут еще и война местных… Ну совсем здорово…
Нэфри что-то буркнула, потрогала воду и начала мыть посуду.
— Пусть бы каждый за собой мыл, — помогая ей, проворчал Ноиро.
— Я заметила, ты один среди нас так всегда и делаешь…
— Отец приучил.
— Молодец! Но ты не переживай, мы тут все по очереди дежурим, каждый по двое суток. Не так уж сложно.
— А я еще про камни хотел у тебя узнать…
Она безразлично пожала плечами:
— А что камни? Обычный кромлех[4]. Спроси Йвара, он тебе расскажет со всеми подробностями.
— Официальное мнение я знаю: везир для точного исчисления дней, который создали древние люди, чтобы ориентироваться в датах для ведения земледельческих работ.
— Угу, угу. И что тебя не устраивает?
— За каким Протонием местным дикарям земледелие, когда тут круглый год протяни руку — и в нее непременно упадет какой-нибудь фрукт? Да и смена сезонов здесь практически незаметна. Объясни!
— Хм… Непростой вопрос… А если в те времена климат был другим? Хотя нет… реликтовые не выжили бы… Слушай, а ведь стоит подергать усы Ладу! — она озорно подмигнула Ноиро. — Обожаю, когда он начинает пыхтеть и обзывать всех романтиками от истории, если что-то не может объяснить, а единственное подходящее мнение — из разряда альтернативных, которые он презирает!
Но у журналиста настроение было совсем не игривым:
— Знаешь, меня вполне устроило бы объяснение «календарь», если бы я не почувствовал влияние этих камней на себе. Когда я был уже совсем близко от кромлеха, меня, извини за подробность, чуть не вывернуло. Конечно, видео не может передать, что у оператора во время съемок кружится голова, но ведь каждый может побывать на моем месте и удостовериться! И мальчишка упорно стоял на безопасном расстоянии, да еще и с той стороны, где растет трава — в ту сторону кромлех почему-то не воздействует. Я все сопоставил! А если того раненого (или мертвого?) принесли в жертву этим их богам и отправили в кромлех? Сожгли, по ветру развеяли? Это ведь, может быть, целый культ, понимаешь?
Нэфри вздохнула:
— Не лез бы ты в это. А то и тебя ненароком, — она выплеснула в траву воду с кусочками ржавчины, — в жертву принесут, а Ладу потом перед твоим шефом отвечать…
Ноиро проницательно посмотрел на нее:
— А ведь это ты вчера облила меня водой…
Она резко поднялась:
— Сам виноват. Только полный псих полезет из тела во время грозы! Да, кстати! — девушка стремительно развернулась и влепила ему пощечину. — А это — сам знаешь, за что. Приятного вечера!
Ноиро стоял, как парализованный. То, что сказала она сейчас, не укладывалось ни в какие правила. Всё это было на самом деле! И Нэфри — она тоже знает о «третьем» состоянии!
Когда перед сном они разговорились с Матиусом, Ноиро осторожно спросил, почему тот советовал беречься Нэфри Иссет.
— А ты что подумал? — шепнул весельчак-Клив. — Я, вообще-то. Подразумевал, чтобы ты боялся втрескаться в нее по уши. Эх, если бы ты еще не дрых, как сурок, а слышал, как она поет!..
— Я слышал, — подавленно ответил Ноиро и полез в свой высохший спальник.
* * *
При виде того, что осталось от деревни Птичников, журналист ощутил липкий холод, пробравшийся за ворот рубашки и потекший по телу. Поселение было разорено почти полностью.
Жилища дымились. Сжечь или развалить сами постройки враг не мог, но уничтожить все внутри было Плавунам под силу. На вытоптанной земле большими пятнами темнела кровь, обильно пролившаяся здесь ночью. Ни раненых, ни убитых, ни победителей: по каким-то причинам Плавуны не стали занимать покоренную деревню.
Ноиро пошел к домену вождя и обнаружил, что жилье полностью уцелело. На пороге перед ступенями, покачиваясь, сидела полуседая сморщенная старуха и тянула: «Эу-эу-эу-а-а-а-эуэ». Выцветшие глаза ее смотрели в никуда. Журналист понял, что она не в себе.
— Бабушка! — позвал он, подходя ближе. — Куда все делись?
Старуха вздрогнула, мутный взор обратился на Ноиро.
— Прятасся… — прошамкала она беззубым ртом.
— А жив вождь?
Молчание.
— Вождь, Араго, жив? — повторил он вопрос.
— А-а-а! — старуха блаженно улыбнулась. — Сын моя живо! Араго ранетый, Араго Та-Дюлатар. Берегись, белый чужак! Улах идти!
— Где Та… этот самый… Латар? Проводите меня туда, бабушка! Араго и остальным нужно помочь, мы тут, неподалеку. У нас есть оружие, плавуны не осмелятся…
Он подхватил ее под руки и, развернувшись, почти понес в сторону заветной тропы. Старуха послушно семенила рядом, то ли читая молитвы, то ли оплакивая свой народ, и вдруг, охнув, стала оседать наземь и жалобно выть. Ноиро обнял ее за плечи, а когда выпрямился, то едва не ударился лбом о подбородок откуда ни возьмись выросшего перед ними мужчины со свирепым лицом, глазами хищника и носом стервятника. Его голову венчал череп громадной кошки. Ноиро ощутил что-то черное, колючее, стремящееся прорваться в него. Старуха залопотала, как будто умоляя о чем-то черного незнакомца.
Сощурившись, тот секунду глядел на них, а потом выкинул руку в направлении Ноиро, уже готового стрелять, и рявкнул:
— Артавар ванта!
Журналист услышал, как в то же мгновение заверещали все птицы в округе, а стая каких-то черных пернатых взвилась в воздух.
Старуха отшатнулась от Ноиро, как от зараженного. Свирепый схватил ее за седые космы и грубо поволок за собой.
— Эй! Ты! Оставь ее, не то буду стрелять! — разозлился Ноиро, целя в незнакомца, но не решаясь выстрелить из страха попасть в бабку.
Тот резко развернулся и приподнял копье, а старуха закричала на Ноиро, чтобы убирался и не подходил к ней больше. При этом она почти нежно гладила свирепого по разрисованной груди, а свирепый еще грубее выкручивал ее волосы, заставляя несчастную голосить от боли.
