Болваны (и я среди них) с огромными фотоальбомами, с перепачканными руками, держащими маленькие, неразборчиво подписанные карточки. Чудаки, которые со счастливыми лицами стояли под проливным дождем на премьере мюзикла «Дамы» или «Дорожка флирта»,[101] а между тем Депрессия все не кончалась, хотя Рузвельт сказал, что это не может длиться вечно и счастливые дни снова настанут.
Уроды, шакалы, бесноватые, фанатики, несчастные, пропащие.
Когда-то я был одним из них.
И вот они здесь, передо мной. Моя семья.
Среди них еще остались несколько лиц с тех времен, когда я сам скрывался в их тени.
Двадцать лет спустя — господи! — тут была Шарлотта со своей мамой! В 1930-м они похоронили Шарлоттиного отца и с тех пор прямо-таки прописались перед воротами шести киностудий и десяти ресторанов. И вот теперь, спустя целую жизнь, они стояли здесь: Ма, лет под восемьдесят, крепкая, прозаическая, как зонтик, и Шарлотта, под пятьдесят, как всегда, хрупкая, словно стебелек. Обе притворщицы. У обеих под бледными, как носорожья кость, улыбками скрывался стандартный набор мыслей.
В этом странном, увядшем букете могильных цветов я стал высматривать Кларенса. Ибо Кларенс был среди них самым одержимым: он таскал от студии к студии огромные двадцатифунтовые альбомы с фотографиями. В красной коже — для «Парамаунта», в черной — для «RKO», в зеленой — для «Уорнер бразерс».
Зимой и летом Кларенс был закутан в большое, не по размеру, пальто из верблюжьей шерсти с карманами, куда он рассовывал ручки, блокноты и миниатюрные фотокамеры. Он снимал пальто только в самые жаркие дни. И тогда становился похож на черепаху, вырванную из панциря и с испугом глядящую на жизнь вокруг.
Я перешел улицу и остановился перед толпой.
— Привет, Шарлотта, — сказал я. — Здорово, Ма.
В тихом шоке обе женщины уставились на меня.
— Это же я, — продолжал я. — Помните? Двадцать лет назад. Я стоял тут. Космос. Ракеты. Время?..
Шарлотта ахнула и невольно прикрыла рукой свои выпирающие зубы. Она наклонилась вперед, как будто вот-вот рухнет с поребрика.
— Ма, — вскричала она, — надо же… это… это же Псих!
— Псих! — Я тихонько засмеялся.
В глазах Мамы вспыхнул огонек.
— Надо же, господи! — Она тронула меня за локоть. — Бедняга! Что ты делаешь здесь? Все еще собираешь автографы?..
— Нет, — нехотя произнес я. — Я здесь работаю.
— Где?
Я мотнул головой через плечо.
— Там? — недоверчиво воскликнула Шарлотта.
— В отделе писем? — спросила Ма.
— Нет. — Щеки у меня запылали. — Можно сказать… в отделе текстов.
— Ты копировщик?
— О, ради бога, Ма. — Лицо Шарлотты вспыхнуло. — Он имеет в виду писательскую работу, верно? Сценарии?!
Последнее было верной догадкой. Все лица вокруг Шарлоты и Ма загорелись румянцем.
— Боже мой! — воскликнула мать Шарлотты. — Не может быть!
— Так и есть, — почти шепотом сказал я. — Я работаю над фильмом вместе с Фрицем Вонгом. «Цезарь и Христос».
Долгое, ошеломленное молчание. Ноги зашаркали. Рты приоткрылись.
— Мы не могли бы… — начал кто-то, — попросить у вас…
Но Шарлотта сама закончила фразу:
— Ваш автограф. Пожалуйста!
— Я…
Но все руки с карандашами и белыми карточками уже протянулись ко мне.
Я стыдливо взял Шарлоттину карточку и написал свою фамилию. Мать недоверчиво посмотрела на подпись, перевернутую вверх ногами.
— Напиши название фильма, над которым ты работаешь, — попросила Ма. — «Христос и Цезарь».
— А после своей фамилии напиши еще: «Псих», — подсказала Шарлотта.
Я написал: «Псих».
Чувствуя себя полнейшим кретином, я стоял в углублении водостока, а надо мной склонялись все эти головы, и все эти несчастные, пропащие чудаки, прищурившись, разглядывали подпись, чтобы угадать, кто я такой.
Чтобы как-то скрыть свое смущение, я спросил:
— А где Кларенс?
Шарлотта с матерью открыли от удивления рты.
— Ты и его помнишь?
— Как можно забыть Кларенса с его папками и пальто! — отозвался я, ставя росчерки.
— Он еще не звонил, — раздраженно сказала Ма.
— Не звонил? — Я в удивлении поднял глаза.
— Примерно в это время он звонит вон на тот таксофон напротив, спрашивает, что было, кто выходил и все в таком духе, — ответила Шарлотта. — Экономит время. Спать ложится поздно, так как по ночам обычно торчит у ресторанов.
— Я знаю.
Я поставил последний автограф, сгорая от непозволительного восторга. Я все еще не мог смотреть на своих новых поклонников, которые улыбались мне, словно я только что одним прыжком перемахнул через всю Галилею.
На другой стороне улицы в стеклянной будке зазвонил телефон.
— А вот и Кларенс! — сказала Ма.
— Простите… — Шарлотта направилась к телефону.
— Пожалуйста. — Я тронул ее за локоть. — Столько лет прошло. Сделаем ему сюрприз? — Я переводил взгляд с Шарлоты на Ма и снова на Шарлотту. — Согласны?
— Ну что ж, ладно, — проворчала Ма.
— Давай, — сказала Шарлотта.
Телефон все еще звонил. Я подбежал и снял трубку.
— Кларенс? — произнес я.
— Кто это?! — закричал он с внезапным недоверием.
Я попытался объяснить поподробнее, но в конце концов остановился на старом своем прозвище Псих.
Все это не возымело никакого действия на Кларенса.
— Где Шарлотта или Ма? Я болен.
«Болен, — подумал я, — или, как Рой, вдруг перепугался?»
— Кларенс, где ты живешь? — спросил я.
— Что?!
— Дай мне хотя бы твой телефон…
— Я никому не даю свой телефон! Меня ограбят! Мои фотографии. Мои сокровища!
— Кларенс! — умолял я. — Я был прошлой ночью в «Браун-дерби».
Молчание.
— Кларенс? — окликнул я. — Мне нужна твоя помощь, чтобы кое-кого опознать.
Клянусь, я слышал, как бьется его заячье сердечко на том конце провода. Слышал, как его глазки альбиноса дергаются в глазницах.
— Кларенс, — сказал я, — пожалуйста! Запиши мою фамилию и номера телефонов.
Я продиктовал.
— Позвони или напиши на студию. Я видел того человека, который чуть не ударил тебя вчера ночью. За что? Кто?..
Щелчок. Гудки. Кларенс, где бы он ни был, исчез. Я перешел через улицу, словно во сне.
— Кларенс не придет.
— Что ты имеешь в виду? — с упреком сказала Шарлотта. — Он всегда приходит!
— Что ты ему сказал?! — Мать Шарлотты повернулась ко мне своим левым, злым, глазом.
— Он болен.
«Болен, как Рой, — подумал я. — Болен, как я».
— Кто-нибудь знает, где он живет?
Все отрицательно покачали головой.
— Думаю, ты мог бы проследить за ним! — Шарлотта остановилась и засмеялась сама над собой. — То есть…
Кто-то сказал:
— Я видел его однажды в Бичвуде. Во дворе, среди одноэтажек…
— У него есть фамилия?
Нет. Как и у остальных — за все эти долгие годы. Никаких фамилий.
— Проклятье! — прошептал я.
— Кстати, а как… — Мать Шарлотты внимательно посмотрела на карточку, которую я подписал. — Как твоя кличка?
Я назвал ей по буквам.
— Будешь снимать фильмы, — фыркнула Ма, — подыщи-ка другое имя.
— Зовите меня просто Псих. И я пошел прочь.
— Пока, Шарлотта, пока, Ма.
— Пока, Псих, — ответили они.
20
Фриц ждал меня наверху, перед кабинетом Мэнни Либера.
— Тут такая кутерьма пошла! — воскликнул он. — Что это с тобой?
— Поговорил с горгульями.
— Что, опять спустились с собора Парижской Богоматери? Входи!
— Но почему все это? Час назад мы с Роем были на Эвересте. А теперь он отправился в ад, а я с тобой — в Галилею. Объясни.
— Здесь твой путь к успеху, — сказал Фриц. — Кто знает? У Мэнни померла мамаша. Или любовница пропустила пару мячей в свои ворота. Может, у него запор? Может, ему поставили клистир? Выбирай сам. Роя уволили. Так что нам с тобой теперь предстоит ломать комедию из серии «Маленькие негодяи»[102] для шестилеток. Заходи!
Мы вошли в кабинет Мэнни Либера.
Мэнни Либер стоял, повернувшись к нам затылком.
Он стоял посреди просторной комнаты, где все было белым: белые стены, белый ковер, белая мебель и огромный, совершенно белый стол, на котором не было ничего, кроме белого телефона. Настоящий вихрь вдохновения, созданный неким ослепшим от снега художником из декорационных мастерских.
Позади стола висело зеркало четыре на шесть футов, так что, взглянув через плечо, можно было увидеть самого себя за работой. В комнате имелось всего одно окно. Оно выходило на заднюю ограду студии, расположенную не более чем в тридцати футах, и из окна открывался панорамный вид на кладбище. Я не мог оторвать взгляда от этого зрелища.
Но тут Мэнни Либер прочистил горло. Затем, не оборачиваясь, произнес:
