Когда в последний раз хлопнула дверь, я издал отчаянный, горестный вопль, проклиная ночь, смерть, чертова доктора и уходящих рабочих. Я выбежал, потрясая в воздухе кулаками, и остановился, ничего не видя от слез. Долго я стоял так, дрожа и плача, и лишь потом, успокоившись, увидел нечто невероятное.
К северной стене павильона были прислонены ряды соединенных между собой декораций в виде дверных проемов, похожих на те пороги и двери, через которые мы с Роем шныряли вчера.
В центре первого проема стояла знакомая небольшая коробка. Все выглядело так, будто ее оставили там случайно. Я понял: это дар.
Рой!
Я ринулся вперед, остановился, глядя на коробку, и наконец прикоснулся к ней. В ответ — шорох и стук.
Что бы ни было внутри, оно шуршало.
Неужели ты там, мертвец, что стоял на лестнице у стены под дождем?
Шорох — стук — шуршание.
«Проклятье! — подумал я. — Когда же я наконец избавлюсь от тебя?!»
Я схватил коробку и побежал.
У выхода я остановился.
Закрыв глаза, я отер губы и медленно приоткрыл дверь. Вдалеке рабочие свернули за угол и направились к столярной мастерской и большой железной мусоросжигательной печи.
Док Филипс, идя вслед за ними, давал молчаливые указания.
Меня пробрала дрожь. Если бы я пришел на пять минут позже, то заявился бы в тот самый момент, когда он обнаружил тело Роя и развалины городов всего мира. Мой труп мог оказаться в сундуке вместе с телом Роя!
Такси ждало меня за девятым павильоном.
Рядом стояла телефонная будка. Покачиваясь, я вошел в нее, опустил монету и набрал номер полиции. Из трубки послышался голос: «Слушаю! Алло? Слушаю! Алло! Алло!»
Я стоял в будке, шатаясь, как пьяный, и глядел на трубку, словно это была мертвая змея.
Что я мог сказать? Что съемочный павильон убран и пуст? Что в мусоросжигателе, возможно, что-то горит и сгорит задолго до того, как подоспеют патрульные машины с сиренами?
А что потом? Вот он я, без защиты, без оружия, без доказательств.
Меня уволят, а может, убьют и буду я лежать там, по ту сторону ограды, в арендованной могилке?
Нет!
Я вскрикнул. Кто-то бил меня молотком по голове, пока она не превратилась в кровавую глину, растерзанную, как плоть Человека-чудовища. Шатаясь, я отчаянно пытался выйти, но, к моему ужасу, не мог вырваться из этого наглухо заколоченного гроба, как бы я ни бился о стекло.
Дверь телефонной будки распахнулась.
— Вы открывали не в ту сторону! — сказал шофер такси.
У меня вырвался какой-то безумный смех, и я позволил шоферу увести себя.
— Вы что-то забыли.
Он принес мне коробку, упавшую на пол в будке.
Шорох — шуршание — стук.
— Ах да, — ответил я. — Его.
Пока мы выезжали со студии, я лежал ничком на заднем сиденье. Подъехав к первому перекрестку, шофер спросил:
— Куда сворачивать?
— Налево.
Я прикусил зубами запястье. Шофер пристально посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— Господи, — произнес он, — вы выглядите ужасно. Вам плохо?
Я замотал головой.
— Кто-то умер? — догадался он.
— Да. Умер.
— Ну вот. Вестерн-авеню. Дальше на север?
— На юг.
В квартиру Роя, на Пятьдесят четвертой. А что потом? Войдя внутрь, почувствую ли я оставленный добрым доктором запах одеколона, висящий в воздухе прихожей, точно невидимая завеса? А может, подручные доктора уже тащат по темному коридору вещи и только и ждут, чтобы выволочь меня оттуда, как ненужную мебель?
Я дрожал и ехал дальше, раздумывая о том, суждено ли мне когда-нибудь повзрослеть. Я прислушался к своему внутреннему голосу и услышал:
Звук разбивающегося стекла.
Мои родители умерли давно, а их смерть, казалось, была легка.
Но Рой? Я не мог даже представить тот водоворот страха и отчаяния, который затягивает человека в свою пучину.
Теперь мне было страшно возвращаться на студию. Безумная архитектура всех этих наскоро сколоченных вместе уголков мира безжалостно обрушивалась на меня. Каждая южноамериканская плантация, каждый иллинойский чердак, как мне мерещилось, кишели маньяками-детоубийцами и осколками разбитых зеркал, в каждом чулане качались повешенные на крюках друзья.
Полуночный дар — кукольная коробка с покойником из папье-маше, чье лицо исказила смерть, — лежал на полу такси.
Шуршание — стук — шорох.
Вдруг меня словно молния ударила.
— Нет! — закричал я водителю. — Поверните здесь. К океану. К морю.
Когда Крамли открыл дверь, он внимательно посмотрел мне в лицо и не спеша пошел к телефону.
— Выпросил себе больничный на пять дней, — сказал он.
Он вернулся с полным стаканом водки и обнаружил меня сидящим в саду: я жадно глотал соленый морской воздух и пытался разглядеть звезды, но над землей стлался слишком густой туман. Крамли посмотрел на коробку, лежащую у меня на коленях, взял мою руку, вставил в нее стакан с водкой и поднес к моему рту.
— Выпей это, — спокойно сказал он, — а потом мы уложим тебя. Утром поговорим. Что это?
— Спрячь, — попросил я. — Если кто-нибудь узнает, что эта штука здесь, нас обоих могут убрать.
— Но что там?
— Полагаю, смерть.
Крамли взял картонную коробку. Она шуршала, громыхала и шелестела.
Крамли приподнял крышку и заглянул внутрь. Оттуда на него смотрела странная вещь из папье-маше.
— Так это и есть бывший глава киностудии «Максимус»? — спросил Крамли.
— Да.
Крамли еще с минуту разглядывал лицо, а затем кивнул:
— Точно, сама смерть.
Он закрыл крышку. Тяжелый предмет внутри коробки шевельнулся и прошелестел что-то вроде: «Спи».
«Нет! — подумал я. — Не вынуждай меня!»
26
Утром состоялся разговор.
27
В полдень Крамли высадил меня перед домом Роя на углу Вестерн-авеню и Пятьдесят четвертой. Он внимательно осмотрел мое лицо.
— Как тебя зовут?
— Я отказываюсь называть себя.
— Хочешь, я тебя подожду?
— Поезжай. Чем раньше ты начнешь околачиваться вокруг студии и собирать информацию, тем лучше. В любом случае нас не должны видеть вместе. Ты взял мой список контрольных точек и карту?
— Все здесь. — Крамли постучал себя по лбу.
— Встретимся через час. В доме моей бабушки. Наверху.
— Добрая старушка.
— Крамли?
— Что?
— Я люблю тебя.
— Такая любовь в рай не приведет.
— Нет, — согласился я, — зато проведет сквозь тьму.
— Да брось, — сказал Крамли и уехал.
Я вошел в дом.
Прошлой ночью интуиция меня не подвела.
Если миниатюрные города Роя были разорены, а от его чудовища остались лишь кровавые ошметки глины…
В прихожей стоял запах докторского одеколона… Дверь в квартиру Роя была приоткрыта. Квартира была выпотрошена.
— Господи, — прошептал я, стоя посреди этих комнат и озираясь вокруг. — Как в Советской России. История повторяется.
Ибо Рой стал несуществующим человеком. Этой ночью в книжных магазинах из книг будут вырваны страницы, а тома переплетены заново, так что само имя Роя Холдстрома исчезнет навсегда, как скандальный слух, как плод воображения. Ничего не останется.
Не осталось ничего: ни книг, ни картин, ни письменного стола, ни бумаг в корзине. Даже рулон туалетной бумаги исчез из уборной. В аптечке — пусто, как в буфете матушки Хаббард.[110] Ни тапочек под кроватью. Ни самой кровати. Ни пишущей машинки. Пустые шкафы. Ни динозавров. Ни рисунков динозавров.
Несколько часов назад квартира была вычищена пылесосом, выскоблена и отполирована высококачественным воском.
Безумная ярость выжгла павильон, уничтожив его Вавилон, Ассирию, Абу-Симбел.
А здесь безумная чистота втянула в себя саму память до последней пылинки, само дыхание жизни.
— Господи, вот ужас, а? — раздался за моей спиной чей-то голос.
В дверях стоял молодой человек. На нем была блуза художника, сильно заношенная, а пальцы и левая щека перепачканы краской. Волосы казались растрепанными, а в глазах проглядывало что-то дикое, звериное, как у человека, который работает в темноте и только иногда выходит из дома на рассвете.
— Вам не стоит здесь оставаться. Они могут вернуться.
— Постойте, — сказал я. — Я вас знаю, верно? Вы друг Роя… Том…
— Шипвей. Лучше убраться отсюда. Они чокнутые. Пойдем.
Вслед за Томом Шипвеем я вышел из пустой квартиры. Он отпер дверь своего собственного жилища двумя комплектами ключей.
— На старт! Внимание! Марш!
Я прыгнул внутрь.
Том захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
— Домовладелица! Она не должна это видеть!
— Видеть?!
Я огляделся.
Мы оказались в подводных апартаментах капитана Немо: в каютах его подлодки и машинном отделении.
