Читаем без скачивания Здесь стреляют только в спину - Сергей Зверев

– Ха, – сказал Борька. – Охотно бы с тобой перекинулся. Я тоже с двадцати шагов щепку разбиваю.

Наступила тишина. Где-то крикнул филин, растревожив сонных обывателей леса. Птица пересела с ветки на ветку, кто-то пробежал по стволу...

– Выходит, Усольцев с Невзгодой остались вдвоем, – как бы сам про себя зловеще бурчал Борька. – Хм, ну что ж. Это кое о чем говорит, не правда ли, коллеги?

Я не могла избавиться от неприятного ощущения, что Борька Липкин решил восстановить историческую справедливость. Он целенаправленно и мстительно топил Невзгоду – ровно так же, как она, тасуя факты и измышления, топила его. Окружающие не могли этого не заметить.

– Попалась Невзгода, – скептически хмыкнул Сташевич.

– Конкретно, – согласился Борька. – Где двое, там и труп.

– А кто же тогда идет по лесу? – вдруг вполголоса заметил Турченко, и все замерли, как парализованные.

«Китайский перебежчик», – подумала я. Заблудился.

Человек шел с юга. Оттуда ухал филин и стучали лапки по стволу – верный повод насторожиться. Но мы его проигнорировали. Но теперь бурелом хрустел просто неприлично – кто-то брел на свет, словно переросший мотылек с обломанными крыльями.

Борька и Сташевич опомнились одновременно. Переглянувшись, подняли стволы и стали расходиться. На поляне остались я и Турченко. Очень мило.

– Я, кажется, догадываюсь, кто это, – равнодушно сообщил он.

Я, кажется, тоже. Китайский перебежчик.

Когда из кустов появилась Невзгода, Турченко не выдержал и захихикал с каким-то параноидным надрывом. Посмотреть там, конечно, было на что. Зрелище бесподобное. Вы когда-нибудь видели лешего (или лешую, как ее там)?

– Доброй ночки, госпожа Штыкман, целую лапку, – с заметным разочарованием поздоровался Липкин.

– Она не Штыкман, она Невзгода, – напомнил Сташевич.

– Скорее приблуда, – внес поправку Турченко.

Тут уж и я не выдержала – захохотала как подорванная.

– Ну-ну, смейтесь, смейтесь, – проворчала Невзгода, с кряхтением садясь у костра. Вытянув руки, она стала греть их над пламенем. Если эти опухшие конечности, густо вымазанные зеленью, собрался целовать Липкин, я бы с удовольствием посмотрела.

Она вся, с ног до головы, была уделана грязно-зеленым мхом. Похоже, девочка хорошо упала и долго катилась. Щеки обвисли. В потухших глазах не было ни злости, ни решимости, только усталость да познание истины, что мир – полная хренота. С этой верой она и пришла к нам – сдаваться на милость.

– Поесть дайте, ироды... Сутки ж не ела... – прошептала она, не отрывая глаз от костра.

– Я понимаю, мадам, вы питались исключительно «Орбитом», – встрепенулся Борька. – Вам как накрыть – с сопроводительным коньячком или без? Не знаю, как у вас, мадам, но у нас на Колыме принято к чужому столу приходить со своим угощением. Вот берите пример с господина Сташевича...

– Слушай, артист погорелого театра, перестань изгаляться, – перебила я. – Перед тобой больная голодная женщина, ты пытался за ней приударить, помнишь? А ну, давайте, мужики, у кого чего не съедено...

Она не говорила – нашептывала. Самолет она не видела, про Усольцева не знала. Пару раз ей чудилось тарахтение вертолета – на звук и шла. Лейтмотив повествования Невзгоды сводился к следующему: «Это не Сташевич потерялся, пусть не свистит, это Я потерялась!» По ее мнению, дело происходило так. К утру четверга их осталось только трое: Люба, Усольцев и Сташевич. Поначалу двигались цепочкой, Люба замыкала. Когда пошли торфяники и бурелом, они растянулись в шеренгу – каждый сам выбирал дорогу. Обычно осторожная, в этот день Любаша дала промашку: не заметила коряжину под ворохом прелой листвы и упала, подвернув голень. Кость осталась целой, но боль ниже колена была такой, что слезы брызнули из глаз. Кожу рассекло, нога вокруг ранки посинела. Пришлось остановиться и обработать повреждение перекисью. О помощи она никого не просила, в чем и заключалась ее ошибка. Товарищи ушли вперед – в этом не было ничего странного: на опасных участках внимание концентрируется, человек сосредоточен на своем, он напряжен и не видит, что происходит рядом. Люба ковыляла на север, догоняя своих. Началась гроза – ливень хлынул яростно и густо. Тут она и почувствовала себя в полном дерьме. Дороги нет, спрятаться негде. Плюс новое падение – поскользнулась на сыром мху и скатилась в овраг. Пыталась выбраться на четвереньках, но снова сорвалась: нелегко передвигаться по пересеченной местности, когда по спине хлещет, словно розгами. Она поняла, что это бог ее наказал. Свернулась клубочком и лежала, пока не кончился дождь. Только крепкий организм да занятия аутотренингом не дали ей загнуться. Когда закончилась гроза, никого из своих она уже не нашла. А потом начались мучения посильнее каторжных. На ходьбе ушиб не отражался, но прикосновение к ране любого предмета рождало дикую боль. На болотистом участке она застряла. Напрямик не пошла, долго искала обходную дорогу. В результате к первому оврагу, рассекающему долину от Хананги до кряжа, она вышла лишь к половине четвертого дня, а к шести добрела до третьей расщелины, где и упала замертво, не найдя в себе сил совершить подвиг...

В доказательство своих слов она закатала штанину и показала сгусток ниже колена. Мы молчали. У каждого выжившего в этой группе имелась своя правда, объясняющая суть вещей, однако чья-то правда была чересчур уж поддельной.

– Какие мы все ангелы, – вздохнул после долгого молчания Борька. – Крылышки не чешутся, нет? Лично у меня, кажется, чешутся. А ведь кто-то из нас кокнул Усольцева и прикарманил перевозимый из Тикси груз...

Об этой новости до сей минуты знали только мы с Борькой. Реакция последовала незамедлительно. Сташевич открыл рот и заболел столбовой болезнью. Невзгода выронила ложку, которой выскребала остатки каши из банки Сташевича. У Турченко по-стариковски наморщился лоб (слишком рельефно для одной лишь задумчивости).

– И вовсе не факт, что груз прибрал к рукам заинтересованный в нем человек, – дополнил Борька. – Любой мог. Например, Дашка – из вредности.

Моя голова превращалась в чугунный котел. Нужно было что-то сказать. Или спросить. Но что?

– Ума не приложу, как можно прикарманить груз целого самолета. Он маленький? Или похититель подогнал подводу? – брякнула я.

Осталось выдержать их взгляды. Я выдержала, не развалилась. Уж если я выдержала взгляды тех парней в зимовье...

Утром ели рыбину, добытую Сташевичем. Ее мясистая, плоская морда с запорожскими усами очень напомнила мне физиономию начальника тренировочного лагеря Рахманова. Вот кого бы я с удовольствием съела! Половину рыбины мы оставили на светлое будущее, остальное посекли на куски, которые Сташевич со знанием дела насаживал на края заостренных прутьев, а сами прутья вкручивал в землю с наклоном к огню.

– Старый таежный способ, – похрипывая, разъяснил он. – Колья называются рожнами. От них и пошло выражение «лезть на рожон». Вкуснятина, коллеги. К сожалению, полить рыбку нечем, придется сухую есть; но ничего, сладим...

На гастрономические изыски сегодня никто не претендовал. Ели жадно, обсасывая кости. У кого имелась вода, выставляли для всеобщего пользования – с водой в тайге не проблема, наберем у первого же ключа (а пить придется много – рыба водичку любит). Закончив трапезу, Сташевич закурил. Смолил он уже не свои, а командирские – у покойного Боголюбова имелся стратегический запас «Престижа».

Остальные не курили. Турченко с Невзгодой исподлобья рассматривали Липкина. Борька делал вид, что это его не касается, и ковырял в зубах травинкой. Затем они дружно, словно сговорившись, посмотрели на меня. Я опустила глаза. История с подозрением повторялась по спирали. Не знаю, в виде фарса или трагедии, но на душе опять заскребли кошки. Причина была ясна: из обобщенной версии случившегося, сотканной из «показаний» всех фигурантов, выходило, что только мы с Борькой побывали на месте крушения. А в версию о пропаже груза они обязаны верить лишь с ЕГО слов – поскольку я стояла на своем, как монумент на постаменте: на борт не поднималась, груза не видела. Зато одна я видела труп Усольцева, что с некоторых позиций моей безопасности тоже было не очень хорошо.

– Так, – сказала я, исполняясь решимости, – хватит. Натерпелись. Полагаю, никто не оспорит мои слова: мы – спасательная команда. Спасать некого. О грузе мы не информированы, особых указаний не имеем, а потому его наличие или отсутствие нам глубоко фиолетово. Если у кого-то особые указания есть, но он молчит, – это его трудности. Мое предложение таково: снимаемся с якоря, оккупируем ближайшую сопку и привлекаем к себе внимание. Вертолеты летают. Если нас не заметят, стараемся определить, откуда они взлетают – у них имеется посадочная площадка. Если и здесь терпим неудачу, продолжаем движение на север – до Хананги. Рубим плот, спускаемся по течению – до первого населенного пункта, – где и напиваемся в стельку. Ведь Хананга не ручей, на ней должны быть поселения?