– Браво, браво! Он говорит правду, я должна его поцеловать! – закричала госпожа Варгас. Среди восклицаний и хохота она тут же расцеловала в обе щеки юного Бернштейна.
– Превосходно, Берн, ай да триумф! – подхватил Томье. – И ты можешь сказать, что это досталось тебе за твои деньги.
Между тем госпожа де Ретиф не теряла времени. Уже целый час ее позы, взгляды, улыбки предназначались одному Превенкьеру. Когда он говорил, она точно упивалась его словами, а когда умолкал, переставала интересоваться разговором, как будто всего сказанного остальными не стоило и слушать. В этот вечер Валентина была чудно хороша. Корсаж с низким четырехугольным вырезом обрамлял ее белую упругую грудь. Изящная белокурая голова поддерживалась полной шейкой, посадка которой обличала силу. Зеленовато-голубые глаза красавицы задорно блестели под темною дугою бровей. И она ела грациозно и ловко, щеголяя руками императрицы, которые были унизаны драгоценными кольцами.
Ее любезность не пропала даром, и Превенкьер наслаждался ею вполне, но со свойственной ему сдержанностью, доказывавшей совершенное самообладание. Он едва бросал в ее сторону мимолетный взгляд, который как будто скользил по лицу и фигуре этой обольстительной женщины. Леглиз, давно привыкший к кокетству своей любовницы, для которой оно было одним из средств господствовать над мужчинами, не мог ни в чем упрекнуть Превенкьера. Если госпожа де Ретиф старалась ему нравиться, что бывало с каждым новым гостем, примкнувшим к «ватаге», то банкир, по-видимому, не думал извлекать ни малейшей пользы из этих заигрываний. Между тем взгляд Превенкьера дважды встретился со взглядом госпожи де Ретиф и, скользя по ее розовому лицу, смеющимся глазам, пунцовым губкам и белоснежному бюсту, красноречиво говорил: «Я нахожу вас прекрасной и желаю вами обладать».
Обед подходил к концу. Госпожа Тонелэ, которая исправно кушала и так же исправно пила в доказательство своего превосходного пищеварения, вынула из серебряного портсигара, положенного Бернштейном на стол, тонкую папироску и закурила ее.
– Как скверно воспитана эта Клеманс! – воскликнула госпожа де Рово. – Не могу равнодушно смотреть, как она курит в присутствии ресторанных лакеев. За кого они ее принимают?
– За порядочную женщину! – воскликнула госпожа Тонелэ. – Теперь только одни порядочные женщины ведут себя непристойно в публике. Кокотки, напротив, выдаются приличием в общественных местах, что заставляет обманываться относительно их профессии.
– Черт возьми! Чтобы не бросаться в глаза, – сказал Тонелэ, – мы скоро будем принуждены показываться в люди с особами легкого поведения.
– Тогда мы совершенно преобразимся, – с невозмутимой серьезностью прибавил Рово.
Всем стало неловко. Действительно, эти мужья, при всем их несчастии, казались немного циничными. Обыкновенно они старательнее соблюдали приличия. Молодой Бернштейн, приняв необыкновенно чопорный вид, сказал, покосившись на Рово:
– А до тех пор вам не мешало бы помнить, в каком обществе вы находитесь.
Де Рово, вероятно, был не в духе, потому что отвечал довольно резким тоном:
– Если вы, милейший, говорите про себя, то я нахожу, что вы слишком заноситесь!
Бернштейн, покраснев, как рак, собирался отвечать, но взгляд госпожи де Рово принудил его к молчанию.
Для этой дамы было важнее всего заставить любовника уважать мужа. Между тем в том-то и заключалась трудность ее положения. Рово и Бернштейн никак не могли между собою поладить и были готовы сцепиться из-за всяких пустяков. Только за карточным столом между ними водворялась гармония, так как Бернштейн позволял систематически обыгрывать себя Рово, что обходилось ему средним числом в сто луидоров ежемесячно. То были карманные деньги корректного супруга. Но вне игры их никак не удавалось усмирить, и они не пропускали ни малейшего повода доказать себе и другим, как далеко заходит их взаимная антипатия.
Для остальных членов «ватаги» это служило неистощимым источником потехи. Томье нравилось натравлять Рово на Бернштейна, что вызывало неописуемые конфликты между этими двумя субъектами, влачившими одну и ту же цепь. Но в тот вечер в кружке присутствовал чужой человек, и госпожа де Рово не давала Бернштейну разойтись. Он глухо ворчал про себя, однако воздерживался от громких возражений. Леглиз поднялся с места, а Превенкьер отвел в сторону метрдотеля, чтобы расплатиться по счету. Сгруппировавшись у окна, дамы смотрели на купы деревьев, выступавших темными силуэтами на ярком фоне газовых гирлянд в Елисейских полях. Вдали, заглушая медные трубы оркестра, раздавалась в ночной тишине фанфара охотничьего рога; потом опять брали верх звуки голоса какого-то куплетиста вперемежку с ударами турецкого барабана и цимбал.
– Сударыни, все готово, – сказал Томье.
Молодые женщины надели шляпы, накидки и спустились по лестнице ресторана в аллею Габриэль. Здесь дожидались их экипажи. Компания прошлась немного пешком по свежему воздуху. Потом Леглиз вытащил свои карманные часы.
– Всего десять часов. Куда мы теперь?..
– В «Олимпии» великолепная борьба атлетов, – заметил Бернштейн.
– О, мужчины, с которых льет градом пот! – воскликнул Тонелэ. – Это неаппетитно. Не лучше ли катнуть в Матюрен?
– Что вам угодно, только бы не скучать.
– Поедемте в Фоли-Бержер. У Лоррена сногсшибательный балет! Там также есть атлеты…
– Идет!
Госпожа Леглиз с мужем сели в свое купе; госпожа де Ретиф сказала Превенкьеру:
– Не угодно ли вам поехать с моим братом и со мною? У нас есть свободное местечко в экипаже.
– О, с большим удовольствием! Если полковник и еще кто-нибудь из кавалеров пожелают воспользоваться моей каретой, она к их услугам.
– Превосходно. Мы все съедемся там.
Они тронулись. Превенкьер испытывал восхитительное наслаждение, усевшись рядом с прелестной молодой женщиной, когда они мчались в ночной прохладе, особенно приятной после несколько душной атмосферы ресторана. Однако он молчал, по обыкновению, ничем не выдавая своих чувств. Маршруа, никогда не терявший из виду деловых интересов, сказал минуту спустя:
– Я сообщил Леглизу о вашем согласии. Завтра он явится с вами потолковать. Должен предупредить вас заранее, что, желая выставить свое предприятие в более выгодном свете, он будет ссылаться на воображаемые открытия заводского инженера, занимающегося химической утилизацией остатков, которым мы до сих пор не могли найти применения.
– А кто такой этот инженер? – спросил Превенкьер своим холодным голосом.
– Это один молодой человек, взятый на завод несколько месяцев тому назад… подобие утописта, по имени Проспер Компаньон.
