— Сделайте одолжение! За ваше здоровье, — прибавил капитан, передавая ему бутылку.
— И за ваше, — отвечал Ипполит, выпивая залпом стакан вина.
— Ну, начинайте, — возразил Грифитс после короткого молчания.
— Слушайте: наш объездной отряд возвратился с донесением, что около укрепления, направо, бродит шайка кроу, а налево расположился многочисленный караван торговцев.
— Это все?
— Погодите! Впереди у нас кучка охотников.
— Ну… это не враги.
— Вы думаете? — возразил насмешливо Маркотет.
— А еще что?
— След чистокровных индейцев на два выстрела от лагеря… Как вы находите мои новости, капитан?
— И дурными, и хорошими! Но во всяком случае мы должны принять свои меры.
— Верно, друг мой… я уже удвоил часовых и отправил на поиски двух лазутчиков.
— Прекрасно, но я не нахожу нужным особенно тревожиться! За ваше здоровье!
— И за ваше, Джон; кстати, не желаете ли вы знать, кто эти охотники?
— Какие-нибудь бродяги! Разве вы их знаете?
— Да, некоторых из них; например, Валентин Гиллуа.
— Как! — воскликнул капитан, — Валентин Гиллуа? Этот знаменитый лесной бегун?
— Положительно! Тот самый, по прозванию Искатель следов. Ему сопутствует его молчаливый друг, грозный индейский вождь Без следа, или Курумилла.
— О-о! — сказал капитан, — замечательное обстоятельство! Человек, которого мы так давно ищем, находится подле нас.
— Я уверен, что стан его не далее как в двух милях от нашего укрепления.
— Вы знаете, Маркотет, каким безграничным влиянием пользуется Курумилла над белыми охотниками и метисами от Канады до Мексики, — сказал с живостью Грифитс. — Эти воплощенные черти, эти необузданные бродяги преданы ему на жизнь и на смерть. Вы также знаете, по какой важной причине добиваюсь с ним свидания, а главное, хочу перетянуть на нашу сторону, и что единственно с этой целью я так глубоко проник в Скалистые горы.
— Все знаю, — отвечал Маркотет, качая головой.
— Так вы думаете, что, несмотря на близость его к нам, мне не удастся с ним встретиться?
— Напротив, я убежден, что это не трудно, если мы того пожелаем, и мне кажется, что он, со своей стороны, нас тоже ищет: недаром явился в Скалистых горах.
— Отлично, — весело вскричал капитан, — дело идет на лад; мы легко сговоримся.
— Ну, я не разделяю вашего мнения, Джон, и считаю нужным сказать вам, что Валентин Гиллуа ненавидит вас и ищет случая убить… без сомнения, открыто, потому что Гиллуа не способен на вероломство.
— Возможно ли?
— Это из верных источников, друг мой.
— Странно… я не знаю этого человека! Не понимаю, за что он может ненавидеть меня?
— Причина мне неизвестна, но он враг ваш.
— Тут кроется подлая клевета, необходимо разъяснить это обстоятельство!
— Непременно, но советую пока остерегаться и не вверяться судьбе. Против нас идет человек хитрый, отважный, могущий располагать равными силами, и, видя в нас неприятеля, не задумается напасть врасплох на лагерь, если представится удобный случай.
— Это будет непоправимое несчастье! Нам следует избегать столкновения с ним, чтобы не потерять в будущем возможности сближения. Позвольте мне обдумать хорошенько наше положение, и завтра с восходом солнца приходите сюда. Вы ничего не имеете более достойного передать?
— Одно слово.
— Именно.
— Меня уверяли, что кроу устроили засаду на расстоянии выстрела от стана купцов и намереваются сегодня ночью их атаковать. Какое будет ваше распоряжение?
— Сохранить нейтралитет. Эти торгаши не внушают мне доверия; в их поступках есть что-то такое подозрительное, дающее мне повод принимать их за волков в овечьей шкуре; пусть они сами справляются с чертями индейцами; у нас и без них довольно заботы, и глупо соваться не в свое дело.
— Так, что бы ни случилось, мы не тронемся с места?
— Нет, не тронемся. Прощайте, лейтенант, до завтра!
— Покойной ночи, капитан, до завтра.
Молодой человек вышел, предоставив капитана своим размышлениям.
ГЛАВА VI. Засада против засады
Поднялся морской ветер; с силой врываясь между обнаженными деревьями, неистово качал ветви, покрытые инеем, и жалобно завывал. Небо серо-желтоватое, покрытое густым туманом, тяготело над атмосферой.
В продолжение двух часов снег сыпал хлопьями и топил под белым саваном все предметы, придавая им неопределенный вид.
Полутуманная луна, окруженная желтым и синеватым отблеском, бросала на землю свои бледные, несогревающие лучи. Холод делался нестерпим. На горизонте облака оттенялись бледными полосами, предвещая конец ночи и начало сумеречного дня.
Несмотря на холод и снег, наши два охотника и мексиканец, закутанные в одеяла, сидели, дрожа от стужи, но без движения, на месте, избранном ими. Состояние у них было невыразимое; ни сон, ни бдение, знакомое тем, кто участвовал в утомительных походах или ночью стоял на часах, словом, кто имел несчастье быть солдатом или моряком; пробужденные внезапно каким-нибудь случаем, они вставали разбитые и усталые гораздо сильнее, чем если бы совсем не смыкали глаз.
Как долго длился этот полусон, наши герои не могли бы определить, потому что они потеряли ощущение времени, как вдруг чей-то глухой голос прошептал Валентину на ухо:
— Встань!
Искатель следов открыл глаза, встал и устремил свой светлый взгляд на Курумиллу.
— Разве время? — спросил он.
— Да, — отвечал вождь.
Разговор продолжался пантомимою, и ни одного слова не было более произнесено.
Вот что вождь передал Валентину: до четырех часов утра кроу оставались безмолвны и недвижимы. Ничто не предвещало, что они имеют намерение оставить лагерь.
В продолжение первой части ночи лазутчики индейские и эмигранты ходили на поиски в разные направления и так удачно, что нигде не столкнулись. Сторожа поблизости индейского лагеря, Курумилле вдруг послышался к четырем часам утра легкий шум наподобие пробудившегося пчелиного улья. Тогда он тихо подкрался и увидел, что кроу вооружаются и собираются отрядами под предводительство своих вождей.
Вскоре вышел Анимики в воинственной одежде, и по данному им знаку второстепенные вожди собрались около него и последовали за ним к костру совещания. Тут он говорил им речь, и, судя по его жестам, Курумилла предполагал, что он объяснял им план действия, уговаривал исполнить свой долг. За отдаленностью слов нельзя было расслышать.
Речь продолжалась долго, и вождь кроу выражался горячо и напыщенно. Наконец, по знаку Анимики второстепенные вожди оставили костер совещания и направились к своим взводам.
