— Идем, — позвала Джаннетта, — мы с тобой подружимся.
Саулина не оттолкнула протянутую руку, но последовала за камеристкой неохотно, ее приходилось чуть ли не тащить силой. Она смотрела назад, не отрывая взгляда от шедшей следом Джузеппины.
Свободной рукой Джаннетта, одетая в длинное темно-синее платье, то и дело поправляла кокетливый белый фартучек, обшитый кружевом, и белый накрахмаленный чепчик, обрамлявший ее круглое багровое лицо.
— А почему мы остановились в гостинице? — спросила девочка, упираясь.
— Все путешественники останавливаются в гостинице, чтобы немного отдохнуть и привести себя в порядок перед въездом в Милан, — объяснила Джузеппина.
— Все? — удивилась Саулина.
— Все те, кто может себе это позволить, — уточнила певица. — То есть те, кто может за это заплатить.
— Ишь сколько вопросов задает эта девчонка! — возмутилась служанка.
— Успокойся, Джаннетта, — приказала синьора Джузеппина, увидев, что Саулина покачнулась от энергичного тычка. — С детьми нужно иметь терпение.
— Как скажете, — сухо кивнула служанка, в глубине души не сомневаясь, что ей-то уж известен верный рецепт приведения в чувство брыкающейся дикарки.
В вестибюле гостиницы царила приятная прохлада. Охватив взглядом просторное помещение, Саулина мигом позабыла о камеристке, к которой с первого взгляда почувствовала неприязнь. Не обращая больше внимания на назойливую гренадершу, она разглядывала малейшие подробности обстановки. Стены и потолок были украшены лепниной и расписаны фресками. Никогда в жизни ей не приходилось видеть таких ярких красок, но вот разбросанные по стенам обнаженные тела — мужские и женские, гибкие и упругие, летящие и кувыркающиеся в самых немыслимых позах — почему-то показались странно знакомыми. Всего несколько миль дороги отделяло ее от прежней жизни, но вокруг все уже изменилось до неузнаваемости, но время решать, была ли то перемена к лучшему или к худшему, еще не настало. Да, только время могло дать ответ на этот вопрос, а пока Саулина с любопытством оглядывалась по сторонам.
Из соседней комнаты вышла молодая, приятного вида женщина, еще не подчинившаяся новой моде, которая требовала очень открытых платьев с высокой талией. На ней был наряд, сшитый по старинке. Единственная дань новым веяниям — красная ленточка на шее, символ революции, напоминание о потоках крови, пролитой на гильотине.
— Добро пожаловать, синьора Грассини, — сказала женщина, гостеприимно улыбаясь.
В руках она держала начищенный до зеркального блеска поднос, на котором стояли две бутылки: одна со свежей водой, другая со сладкой наливкой.
— Спасибо на добром слове, синьора Эмма, — ответила Джузеппина.
— Я уже наслышана о нападении.
— Все закончилось благополучно, — отмахнулась Джузеппина.
— Мы-то думали, разбойники разбегутся перед силой французского оружия, но оказывается…
— Разбойников сам черт не разгонит, — вставила Джаннетта.
— Не желаете немного подкрепиться? — спросила та, которую назвали Эммой, вспомнив о своих обязанностях хозяйки, но продолжая тем временем подозрительно коситься на Саулину, чье жалкое одеяние особенно бросалось в глаза рядом с великолепным нарядом ее благодетельницы.
— Благодарю вас, синьора Эмма, — улыбнулась Джузеппина.
— Рада служить, — почтительно поклонилась Эмма и опустила поднос на стоявший в сторонке стол.
Эта демонстрация хороших манер, к которым Саулина не привыкла, заставила ее с тоской вспомнить о простоте нравов, царившей в Корте-Реджине.
— Рада служить, — повторила девочка, в точности передразнив поклон хозяйки.
— Никогда больше так не делай, — упрекнула ее Джузеппина, с трудом удержавшись от улыбки.
Эмма сделала вид, что ничего не произошло. Разливая напитки, она спросила:
— Так это и есть та самая девочка?
— Да, это она и есть, — ответила Джузеппина. Себе она взяла только воду, но Саулине предложила воду с наливкой. — Попробуй, тебе понравится, — сказала она тихо.
Саулина смотрела на белые руки этих женщин и сравнивала их со своими — грязными и исцарапанными.
— Я не хочу, — она оттолкнула стакан, хотя на самом деле очень хотела попробовать.
Она отказывалась, потому что не хотела показывать свои руки.
— Попробуй, — принялась уговаривать ее певица, — не надо стесняться. Вот эта синьора — хозяйка гостиницы. С помощью Джаннетты она приготовила комнату, где мы с тобой немного отдохнем. Ты примешь ванну, вымоешься хорошенько, и тебе больше не придется стыдиться своих рук.
— Все равно я не хочу это пить, — упрямо повторила Саулина. Ей было досадно, что ее маневр разгадан.
— Ну как хочешь, — вздохнула певица. — Но если тебе от этого станет хоть чуточку легче, знай, что в твои годы я тоже не мыла рук. Мне это не нравилось. Лишь много позже я привыкла и поняла: чтобы пробиться в свет и сохранить определенное положение, надо соблюдать некоторые правила. В том числе и руки мыть.
«А душу запачкать», — подумала про себя Эмма, не одобрявшая тайных пороков великой Грассини и некоторых ее знакомств.
* * *
Саулина никогда раньше не видела такой большой, красивой, роскошно обставленной комнаты. В высоком, настежь открытом окне виднелось небо. По небу носились ласточки.
— Нравится? — спросила Джузеппина, наслаждаясь замешательством своей юной подопечной.
— Очень, — шепнула Саулина.
Резной потолок темного дерева, пол из обожженной глины, натертый до блеска, огромная кровать орехового дерева, утяжеленная парчовыми драпировками, — все это казалось ей чудом.
В середине комнаты стояла большая овальная ванна, наполненная горячей водой. Стенки ее были застелены простыней.
— Сейчас мы с Джаннеттой тебя искупаем, — сказала синьора Грассини.
— Ладно, — согласилась Саулина, сама удивляясь своей покладистости.
Все увиденное казалось ей необычным и пугающим. Правда, ее мать тоже, хотя и очень редко, зимними вечерами мыла ее горячей водой в небольшом корыте возле кухонного очага. А летом она, как и все, мылась только ключевой холодной водой, от которой кожа краснела и начинала гореть как ошпаренная.
Совершенно захваченная событиями последних часов, она впервые со времени отъезда из Корте-Реджины подумала о матери и о своей семье. Ей показалось, что она вспоминает о чем-то бесконечно далеком.
— Ты передумала? — спросила Джаннетта, увидев, что Саулина застыла в молчаливой задумчивости. — Не хочешь принимать ванну?
— Я всегда хочу мыться.
