Читаем без скачивания Самоубийство сверхдержавы - Патрик Бьюкенен

Исторический путь Запада, говорил Солженицын, «привел его сегодня к иссушению религиозного сознания. Тут были и свои раздирающие расколы, и кровопролитные межрелигиозные войны, и вражда. И само собой, еще с позднего Средневековья, Запад все более затопляла волна секуляризма…»{222}

Пусть схватка между воинствующим секуляризмом и христианством ведется ненасильственными методами, судьба Запада висит на волоске.

В своем специальном выпуске 2000 года журнал «Экономист» утверждал, что эта схватка завершилась, даже опубликовал некролог Богу и отметил, что «Всевышний на днях ушел в историю»{223}. Но пусть в Европе христианство действительно умирает, гибель этого вероисповедания в Америке еще не стала свершившимся фактом. Британский журналист Джеффри Уиткрофт считает «атлантический раскол» из-за религии и ее значимости основной причиной «величайшего политического события – и источника серьезных проблем – при жизни прошлого поколения, увеличения разрыва между США и Западной Европой»{224}.

«Митт Ромни был совершенно прав, когда… он говорил о пустых соборах Европы. Это удивительная история… Религиозные традиции в Европе пали, лютеранской Швеции и кальвинистским Нидерландам следуют католические Испания и Ирландия. В Англии действует национальная церковь, «установленная по закону», чью главу, королеву, венчает на правление архиепископ Кентерберийский; службы этой англиканской церкви в настоящее время регулярно посещают менее 2 процентов населения страны. Франция, родина Жанны д’Арк и епископа Боссюэ[50], некогда оплот католицизма, которым правили наихристианнейшие короли, сегодня признает, что едва ли один из каждых десяти французских граждан ходит в церковь хотя бы раз в год. Переход Европы от язычества к христианству… был грандиозным и плодотворным историческим событием; теперь предстоит изучать обратную паганизацию Европы, которая идет с девятнадцатого века»{225}.

Эта «обратная паганизация Европы» заставляет задаться весьма важным вопросом. Если Европа дехристианизируется или становится антихристианской, что мы защищаем? Почему Америка должна бесконечно сражаться и умирать за обратную паганизацию Европы, которая сделалась антирелигиозной и даже «христофобной»?

Ответ таков: Европа – демократическая, а мы защищаем демократию. Но Индия тоже демократическая. Должны ли мы сражаться за Индию? Другой ответ гласит: европейцы – наши предки. Увы, это больше не так: большинство нынешних американцев происходит из Азии, Африки и Латинской Америки. Кроме того, в отличие от демократической солидарности, этническая солидарность считается на современном Западе нелегитимной и иррациональной. Разве не поэтому мы отказались поддерживать режимы Яна Смита в Родезии и Боты в Южной Африке?

На Атлантической конференции в августе 1941 года в Пласентия-Бэй, у побережья Ньюфаундленда, Черчилль и Рузвельт пели «Вперед, Христово воинство» вместе с британскими и американскими моряками, чтобы показать соотечественникам, что война, которую ведет Великобритания и в которую вскоре вступит Америка, есть богоугодное дело, достойное всех христиан. Вечером 6 июня 1944 года, в день высадки в Нормандии, Рузвельт сказал, что наши солдаты пересекли Ла-Манш «ради спасения нашей республики, нашей религии и нашей цивилизации».

Антиинтервенционисты 1930-х годов – католики, осуждавшие участие Америки в «европейской войне», – активно участвовали в холодной войне, ибо для них большевизм был смертельным врагом. Они видели, что там, где коммунизм утвердился – в России, Мексике, Испании, Польше, Китае, – священников расстреливают, монахинь насилуют, церкви и соборы оскверняют, прихожан убивают, как и сотни тысяч католиков в Вандее в годы Террора в ходе французской революции[51].

Либералы потешались над словосочетаниями «безбожный коммунизм» и «атеистический коммунизм». Но именно это – ненависть коммунистов к Богу и мученические смерти христиан – побудили христиан взяться за оружие в годы холодной войны. Для католиков, лояльных иерархической церкви, которую возглавляет непогрешимый папа, холодная война велась вовсе не за демократию или свободный рынок. Война шла против сатанинской идеологии, овладевшей Россией и нацеленной на уничтожение нашей церкви и веры, а также нашей страны.

Но если христианство в Европе погибло и континент охватила, по выражению папы римского Иоанна Павла II, «культура смерти», если Европа превратилась, как сказал папа Бенедикт XVI, в «пустыню безбожия», что все-таки Америка защищает в Европе?{226} Почему американские христиане должны и далее сражаться за безбожный социализм или не менее безбожный капитализм по другую сторону Атлантики? С какой стати американским католикам биться за Великобританию, которую обозреватель «Файнэншл таймс» Крис Колдуэлл называет «преимущественно антикатолической страной», что устроила папе Бенедикту «самый враждебный прием за пятилетие его разъездов по миру»{227}? Британские интеллектуалы – некоторые из них требовали арестовать папу – «отринули католические принципы и доктрины, многие из которых широко разделяются другими конфессиями, как преступные»{228}.

Распад Запада – еще одно следствие отмирания веры.

Боги современности

«Когда мы перестаем поклоняться Богу, мы взамен не начинаем поклоняться чему-то – мы поклоняемся ничему», – это проницательное высказывание приписывается британскому писателю Г. К. Честертону{229}.

Третье следствие гибели христианства состоит в том, что люди ищут новых богов для почитания, новых объяснений смысла жизни и новых доказательств жизни после смерти. Когда вера умирает, нечто иное занимает опустевшее место в сердцах. Как природа не терпит пустоты, так и сердце человека не приемлет вакуума.

«Всем нужны боги», как говорил когда-то Гомер{230}. И если Бог Синая и Голгофы умер, люди найдут себе новых богов – или создадут таковых: вспомните, евреи, бродя по пустыне, сотворили золотого тельца и поклонялись ему. Мы видели результаты таких поисков в минувшем веке. «Если у вас нет Бога (а Он – ревнивый Бог), – писал Т. С. Элиот, – вам придется засвидетельствовать свое почтение Гитлеру или Сталину»{231}. Десятки миллионов человек так и поступили.

Уиттакер Чамберс, американский коммунист, который шпионил в пользу Советского Союза, а затем образумился и принял христианство, объяснял в своей книге «Свидетель» (1952) привлекательность марксизма для образованных молодых людей периода Великой депрессии. Это привлекательность «второй древнейшей веры»:

«Его посулы нашептывались с первых дней творения, под Древом Познания Добра и Зла: «Вы будете, как боги». Это великая альтернативная вера человечества. Как верно для всех великих конфессий, ее сила проистекает из простых истин… Коммунизм изображает человека без Бога»{232}.

Размышляя о «второй древнейшей вере» Чамберса, Уэйн Алленсуорт перечисляет других божеств, захвативших человеческие души в наше время:

«Чамберс сумел разглядеть духовные корни явления, которое в одной форме предстало как коммунизм, а в прочих – как гидра радикализма, которая преследовала человечество со времен изгнания из Эдема, в качестве сексуальной одержимости либертенов[52], феминисток и воинствующих гомосексуалистов, в распространении власти и могущества Левиафана бюрократии, в жестокости глобального капитализма и в эгоцентричном потребительстве»{233}.

Идеология первой завладела сердцами, в которых умерло христианство. Когда Европа утратила былую веру, сразу появились новые – коммунизм и нацизм. В Великобритании «религией», противостоявшей нацизму, стал национализм, патриотизм. Однако национализм объединяет соотечественников – и разделяет народы. Войны, спровоцированные этими светскими религиями, оказались страшнее религиозных войн шестнадцатого и семнадцатого веков. Эти ложные боги не смогли возобладать в Европе, когда та потеряла веру, которая ее породила, и именно тогда мы познали истину псалма 96: «Да постыдятся все, поклоняющиеся истуканам, хвалящиеся идолами своими»{234}.

Доусон видел в демократии, социализме и национализме стремление светского человека восстановить утраченное чувство священного:

«Демократия опирается на представление о святости народа, на сакральность последнего; социализм – на представление о святости труда, на сакральность работы; национализм – на представление о святости отечества, на сакральность места. Эти понятия до сих пор возбуждают неподдельные религиозные эмоции, хотя данные чувства никак не связаны с трансцендентными религиозными ценностями и принципами. Это религиозные чувства в отрыве от религиозной веры»{235}.

Неоконсерватизм, который отчасти разделяет точку зрения троцкизма, одного из своих истоков, стал той новой идеологией, что соответствует ощущениям тех, кто ищет духовного прибежища, – благодаря его «вере в борьбу, утопическому представлению о нравственном обществе в конце истории… и, самое главное, романтической убежденности в способности идей и морали изменить мир»{236}. Обращение Джорджа У. Буша в неоконсерватизм имело свои последствия.