Читаем без скачивания Одиссея Гомера - Гвен Купер

В обеденный перерыв я примчалась в школу, не преминув по дороге заскочить в зоомагазин за корзиной для перевозки кошек и сухой молочной смесью, которой обычно кормят младенцев, и перевезла Вашти к себе в офис. Впервые увидев ее, я была искренне уверена, что ее розовый носик вовсе не розовый, а черный, так густо он был измазан грязью. В проплешинах виднелась голая кожа, туго обтягивавшая выпирающие кости, а ушки, изъеденные клещами, опухли и кровоточили. Оставшиеся полдня Вашти провела у меня на коленях — я согревала ее и каждые полчаса кормила молочной смесью через пипетку, пока ближе к вечеру у меня не появилась минутка, чтобы свозить ее к ветеринару. Наутро я вновь забрала ее домой.

В отличие от Скарлетт и Гомера, которые попали ко мне через вторые, а то и третьи руки, именно меня Вашти считала своей спасительницей и неизменно смотрела на меня с ничем не замутненным, если так можно выразиться, обожанием. Мне и в голову не приходило, что для нее пребывание в доме у Джорджа — ее, можно сказать, родном доме! — может быть сопряжено с какими-либо неудобствами, поскольку Джордж, как-никак, приходился ей папой так же, как мамой приходилась я. Мы взяли Вашти к себе еще тогда, но после всех моих визитов, когда я уезжала, а ее оставляла у Джорджа, что-то, наверное, щелкнуло у нее в голове, и она решила, что ее попросту вернули обратно.

Мне кажется, так она посылала мне сообщение. А смысл его был таков: без мамы я здесь жить не хочу!

Мои подозрения подтвердились на следующий день, когда Джордж позвонил мне, чтобы сказать, что поймал Вашти с поличным, когда она делала свое «грязное дело» на кухонную плиту. Я поняла это так: не добившись того, чтобы быть услышанной с первого раза (или сколько их там уже было), она пошла на экстренные меры. Я представила себе эту картину и даже восхитилась Вашти: запрыгнуть на кухонную плиту, когда за всю свою жизнь ты не прыгал и в половину такой высоты — это надо суметь!

— Мне очень жаль, — виновато сказал Джордж, — но ты должна ее забрать.

— Я заберу всех — сегодня же вечером, — ответила я.

«Погрузить» котов в корзинки для перевозки обычно бывало непросто, но на этот раз Вашти сама запрыгнула туда с таким проворством, словно забиралась мне на колени. Последним я упрятала внутрь Гомера — он не мог видеть корзинки и поэтому не спрятался сразу, как только я их внесла. Последние минуты перед отъездом он провел все так же, балуясь с приятелями Джорджа, основателями и почетными членами фан-клуба «El Mocho!», которые пришли попрощаться с ним. Каждый из них держал в пальцах по кусочку тунца (Джордж не удержался и уступил Гомеровой слабости), заставляя котенка прыгать и брать лакомство из рук. «Salto, Mochito» (прыгай), — по очереди подбадривали они его, а когда я прятала Гомера в корзинку, едва не всплакнули.

— Забирай всех, оставь нам El Mocho!

— Правда, пускай остается, — предложил Джордж, — и тебе, может, будет легче…

Как для котенка, от которого еще не так давно все отворачивались, Гомер стремительно набирал популярность.

— Не обижайтесь, парни, — сказала я, — но кошки идут в комплекте.

— В этом котенке и впрямь есть что-то особенное. — Джордж смотрел на Гомера с нескрываемой нежностью, в последний раз почесывая его за ушком, прежде чем я застегнула молнию на сумке.

Я улыбнулась:

— Будем надеяться, что мои родители с тобой согласятся.

Единственным позитивным моментом во всей этой полукриминальной истории (подчеркиваю, «позитивным», поскольку Вашти своим демаршем просто разорила меня выплатой ущерба, нанесенного Джорджу) было то, что теперь я больше не сомневалась в способностях Гомера прижиться где угодно, а главное, пока что в моем отчем доме. Все мои страхи из-за того, как он будет чувствовать себя на новом месте, остались позади — я знала, что он сумеет найти себе место в новых обстоятельствах, среди новых людей. Даже собаки, которые ждали нас в конце нашего сегодняшнего пути, больше меня не пугали. Еще меньше они пугали Гомера.

Ведь он — El Mocho, тот, кто не ведает страха.

Viva El Mocho!

Глава 9

Как кошки с собаками

Слаще нам нет ничего отчизны и сродников наших,

Если бы даже в дому богатейшем вдали обитали

Мы на чужой стороне, в отдаленьи от сродников наших.

Надо признать, что мое утверждение о том, что мои родители не любят кошек, не совсем справедливо. Точнее было бы сказать, например, что мой отец, владелец небольшой аудиторской компании, был настроен не столько «антикошачьи», сколько сугубо «прособачьи». Но в целом он был неравнодушен к животному миру и даже чувствовал братьев наших меньших лучше, чем многие другие. Более того, он относился к числу тех немногих людей, в ком сохранилась способность к пониманию эмоционального состояния животного, выходящая за рамки простого сострадания и достигающая высот непосредственного духовного общения. Через наш дом прошел не один десяток собак, бродячих, обиженных и покинутых, но не было среди них ни одной (сколь бы трагичным или травмирующим ни было их прошлое), которая бы в конце концов не оттаяла от тепла и нежности в присутствии моего отца. Памятуя о его таинственной способности, я и повадилась ходить по приютам для животных в надежде развить такую же.

Что касается моей матери, то еще в раннем детстве ей довелось увидеть, как кот поймал маленькую птичку. С тех пор она знала, что такое сострадание. Если только оно касалось животных вообще. Но психологическая травма, оставленная «кошачьим птицеубийством», как она выразилась сама, никак не давала ей — опять-таки, по ее выражению — благоволить к кошкам так же, как она благоволила к собакам. «Кошки вам — не собаки, вот кто предан беззаветно», — говаривала она. Заслышав столь безапелляционное обвинение в адрес моих кошек, я почувствовала, что меня так и подмывает поинтересоваться, на чем именно зиждется это убеждение, проистекающее от ее нулевого опыта общения с кошками. Но вовремя вспомнив о бессмысленных политических дебатах за ужином в пору моего становления, я оставила свой ехидный вопрос при себе. Свое воздержание от дискуссии я рассматривала как признак политической зрелости с тех пор, как в последний раз спорила на эту тему с родителями.

В свою очередь, уже тот факт, что мои мама и папа согласны были принять нас, всех четверых, несмотря на свою нелюбовь к «птицеубийцам», свидетельствовал о том, сколь многим они готовы были пожертвовать ради меня, даже при том, что наши отношения на тот момент не отличались особой теплотой. Никакой вражды или даже прохладцы в наших отношениях тоже не было, однако в то время, как некоторые мои друзья с кажущейся легкостью покинули отчий дом и теперь переживали уже вполне «взрослые» отношения с родителями, мы с моими мамой и папой наладить новые отношения все никак не могли. Мне казалось, что в их тоне нет-нет да и проскочат назидательные нотки, как будто я все еще маленький ребенок, за которым нужен глаз да глаз; и хотя иногда я чувствовала, насколько справедливы их мрачные опасения, но восставала против них, как могла.

Больше всего на свете я хотела, чтобы они мной гордились. Но, несмотря на все мои усилия в «послеобразовательный» период жизни, я не сделала ничего, что могло бы служить предметом их гордости, если, конечно, не считать одного громкого разрыва и полной неспособности обеспечить себя, и еще вот этой просьбы — принять меня обратно.

И все же, несмотря ни на что, мои родители согласились приютить нас. Мало того — они даже готовы были разбить дом на два лагеря: кошачий и собачий. Песочно-золотистая Кейси, помесь лабрадора с ретривером, и Бренди, миниатюрный кокер-спаниель, появились в нашей семье тогда, когда я была еще подростком. Но и позже при моем появлении они выказывали щенячий восторг, следуя за мной повсюду и наступая на пятки, а когда я покидала дом, они еще долго сидели у двери, взирая на нее с такой тоской, словно я уходила не на день, не на неделю, а на долгие годы. Если же я оставалась с ночевкой, они вдвоем забирались ко мне в кровать, как делали еще тогда, когда я училась в старших классах.

Неделя моего пребывания в родительском доме, когда подувяла свежесть впечатлений, показала, что ходить за мной повсюду по пятам не входит в долгосрочные намерения собак. Собственно, на это я и рассчитывала, поскольку взаимоисключающие претензии на мое время и внимание со стороны противоборствующих собачьего и кошачьего лагерей никак не могли способствовать обстановке взаимного доверия, которой я хотела добиться как можно скорее.

Пока что достичь всеобщего мира хотелось исключительно средствами дипломатии. Вражда кошек и собак имеет давнишнюю историю, она, можно сказать, восходит к доисторическим временам. А посему трудно было рассчитывать на то, что возымеют действие одни лишь призывы к моим кошечкам и родительским собачкам жить в мире и согласии под одной крышей с противоборствующей стороной. Припомнив старинный афоризм «Добрый забор — добрые соседи», из чулана мы сообща извлекли деревянную ширму, которой в ползунковом возрасте нас разделяли с младшей сестрой.