Глава вторая
1930-е ГОДЫ: АНАТОМИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО ВЫБОРА
Переход цвета румынской интеллигенции 1930-х годов в ряды движения, чья идеология совершенно очевидно была основана на мистике преступления и крови, представляет одно из самых удивительных событий интеллектуальной истории XX столетия. Удивительных и одновременно драматических, поскольку мы не можем считать политический выбор этих людей коллективным заблуждением, отклонением от начальной траектории их интеллектуальной эволюции. Ретроспективный взгляд на 1920-е годы позволяет утверждать, что для наиболее видных представителей Молодого поколения воспринятие идеологии Легионерского движения отнюдь не было юношеской эскападой, заставлявшей покинуть изначальные магистральные пути движения их мысли. Напротив. Оно совершенно естественным образом наложилось на их философию, которую они, однако, до 1933—1934 годов объявляли непосредственно не ангажированной политически[128]. Это основополагающий тезис; он представляется однотипным с долгим знаменательным замалчиванием указанного перехода. Если о нем и упоминали, то до самого последнего времени расценивали как один из малозначимых проступков бурной молодости Молодого поколения. К этому добавлялось отсутствие настоящего самоанализа со стороны тех, о ком шла речь.
Однако последовательности ради скажем, что просто невозможным не заметить наличия уже возникшей в то время причинно-следственной связи между их философскими взглядами и предпринятой ими «борьбой за права». Мирча Элиаде в 1937 г. открыто выражал свою радость по поводу того, что успехи Железной гвардии позволяют ему при жизни наблюдать воплощение всех идей, которые он разработал и отстаивал в «Духовном пути» с 1927 г. И это доказывало полное временно́е совпадение его идеологии с легионерской. Эмил Чоран, со своей стороны, выражал радость, обнаруживая в национал-социализме политическое выражение своей концепции витализма. Эжен Ионеско, важный свидетель происходившего поворота, впоследствии скажет в своем интервью: «У меня появилось много друзей». Нам известно, кого он имел в виду. «Но многие среди них между 1932—1935 годами стали на сторону фашистов... В Бухаресте по этой линии проходил раскол. Я чувствовал себя все более и более одиноким»[129].
«МЫ, ОБЛОМКИ ПОТЕРПЕВШЕЙ КРУШЕНИЕ КУЛЬТУРЫ»
В кругу, к которому принадлежал Ионеско, одним из первых завершил переход к фашизму Чоран. Это подтверждают его статьи и переписка: он открыто поддержал национал-социалистическое «возрождение» еще в конце октября — начале ноября 1933 г., т. е. всего через несколько недель после приезда в Берлин в качестве стипендиата фонда Гумбольдта. Что касается Элиаде, его наиболее яростные защитники, как правило, датируют его «легионерский порыв» первой половиной 1936 г., когда он действительно приступил к публикации во «Vremea» серии статей, открыто поддерживавших фашистскую организацию. В главе IV будет показано, что 1936—1938 годы следует считать пиком той приверженности, которую Элиаде демонстрировал с 1934 г. И которую пресекло лишь изменение международной ситуации — разгром нацистской Германии в 1945 г. Это совершенно недвусмысленно доказывает пока не переведенный на французский язык дневник, который он вел в Португалии в 1941—1945 годах. Что касается Чорана, его последнее выступление в поддержку легионеров имело место 1 января 1941 г. В его отходе от политики основную роль также сыграли обстоятельства — отъезд в Виши, затем окончательное переселение в Париж. Напомним в этой связи, что, включив легионеров в состав правительства осенью 1940 г. и убедившись, что они занимаются по всей стране грабежами, поборами и преступлениями, маршал Антонеску, приверженец порядка и дисциплины, воспользовавшись выступлением Железной гвардии против его власти, разорвал союз с ней при поддержке армии в конца января 1941 г. (см. главу VII настоящей работы). Труднее ответить на вопрос, в какой степени Чоран оставался приверженцем своих прошлых убеждений в течение последующих лет, проведенных им в оккупированной Франции. Однако материалы португальского дневника Элиаде заставляют полагать, что по крайней мере до конца 1942 г. Чоран опасался поражения Германии. Тем более что еще в течение всего 1943 г. он продолжал публиковаться в еженедельнике «Comoedia», одном из коллаборационистских парижских изданий.
Никто не описал фаз этой удручающей эволюции лучше Ионеско. Отголоски прослеживаются, в частности, в «Настоящем прошлом», где воспроизведены многие страницы его тогдашнего дневника, непосредственно описывающие рождение «Носорога» и не до конца оцененные западным читателем, во всяком случае в том, что касается деталей. Автор «Нет», чувствовавший себя все более одиноким в Бухаресте среди такого количества новых людей, писал: «Это как грех не быть носорогом... Вот носорожий лозунг, лозунг «нового человека», который обычный человек понять не в силах: все для Государства, все для Нации, все для Расы. Это, разумеется, выглядит чудовищным. Как отдать все Государству, ведь оно не более чем административная машина... Оно не более чем абстракция, или скорее юридическая машина, но носорог обожествил Государство. Как это стало возможно? Что же они поместили в эту пустоту, чем ее заполнили, что в нее швырнули?»[130] Вопрос Ионеско вполне уместен: что имели в виду и чему думали служить Чоран, Элиаде и остальные, бесконечно укрепляя идеологию Железной гвардии?
Сегодня уже полностью подтверждены и факт вовлечения обоих философов в антисемитскую и применявшую насилие организацию, и их восхищение европейскими фашистами. По отношению к ним совершенно несостоятельным выглядит тезис о присоединении к Железной гвардии из чистого «оппортунизма», аналогичный утверждению, которое часто выдвигалось в послевоенной Германии, чтобы уменьшить вину интеллектуалов, примкнувших к нацистам[131]. В самом деле, Легионерское движение пришло к власти лишь осенью 1940 г. и всего на 5 месяцев; сочувствие ему в 30-е годы не столько приносило какие-то выгоды, сколько навлекало на сочувствующего неприятности. Повторим еще раз: вопрос о том, были ли они связаны с националистической экстремистской организацией, больше не нуждается в доказательствах. Наше исследование, позволяющее тщательно восстановить этапы эволюции этой связи, нацелено на выявление ее продолжительности и глубины, на установление точек соприкосновения, одним словом, на выявление общего в идеологии.
Идеологический настрой и личный выборМожно, конечно, сослаться на то обстоятельство, что формированию указанной связи благоприятствовал идеологический настрой той университетской среды, в которую были погружены оба писателя. Сам Ионеско говорил, что некоторые из его профессоров были «к этому моменту нацифицированы», обрисовывал их как теоретиков расизма, поклонников Ницше и ницшеанцев, «соперников Розенберга» и Шпенглера. Это доказывает, что в тот момент еще сохранялась возможность соблюдения какой-то критической дистанции[132]. Тем не менее на одном из крупных процессов, начатых тогдашними «специалистами по кризисам» с литературного факультета Бухарестского университета, основными врагами назывались демократия и Разум, причем все происходившее на процессе явно демонстрировало степень устаревания аграрного и традиционалистского романтизма. Дух времени (Zeitgeist) на этом процессе выражали главным образом обвинительные речи трех «мэтров», Константина Радулеску-Мотру (1868—1957), Никифора Крайника и Нае Ионеску. Все они изъявляли радость по поводу революционного подъема, охватывавшего Европу. Радулеску-Мотру, считавшийся умеренным, почти неокантианцем, усматривал рождение в волнах этого подъема здорового скептицизма в отношении норм законности. Этот философ, член ученого совета, на котором в 1933 г. Элиаде защищал диссертацию, отвергал общественный договор как абстракцию и выступал за новую организацию государства, которая строилась бы на подчинении заповедям, внушенным биологической жизнью народа. Ссылаясь на недавние достижения науки, он проповедовал проведение политики, учитывавшей факторы наследственности и нацеленной на «реализацию этнического существа». Румынство как политическая доктрина должно было, по его мнению, соответствовать итальянскому фашизму и гитлеризму, которые вообще-то не предусматривали возврата к прошлому. В нашумевшей книге «Румынство как катехизис новой духовности» Радулеску-Мотру уточнял: традиция — не более чем простой инструмент, позволяющий стране «идти в ногу со временем, модернизироваться»[133]. Что касается Нае Ионеску, то, как будет показано ниже, его позиция в отношении рационализма и парламентаризма после поворота 20-х годов будет основана на следующей простой программе: ликвидация. Среди тех, кто в течение 30-х годов занимается теоретическими вопросами изгнания инородцев с румынской земли, — философ и теолог Никифор Крайник. Для него, как и для Нае Ионеску, теологическая аргументация позволяет развернуть настоящую битву за исключение евреев из общественной и интеллектуальной жизни. По мнению Крайника, Талмуд — источник масонства и марксизма, нацеленных на дискредитацию христианства и разжигание межнациональной розни[134].
