солдаты заходят к нему справа, наседают оттуда, где нет щита, но больше мешают друг другу, и ему кое-как удаётся отмахиваться от них мечом, отпугивать и тут же уклоняться от ударов глефы — и отступать, отступать мелкими шагами к такой близкой уже двери.
— Не пускайте его к башне! — орёт, надрывая связки, сержант. — Бараны, отсекайте его, отсекайте от неё. Не стой, Гверин, не стой, сволочь, руби его!
И солдаты, слушаясь своего командира, с новой силой кидались на Волкова. А великан продолжал и продолжал монотонными ударами размалывать ему щит. У барона уже и рука устала, щит сам по себе не лёгкий, а тут попробуй его опусти, хоть на секунду. Но что было хуже всего… Пот, пот стал заливать ему глаза, ему хотя бы проморгаться, но у него даже на это нет времени, удары сыплются градом, он уже и не на все успевает реагировать, а некоторые из них весьма болезненны… И тут что-то острое бьёт его прямо в переносицу. Волков даже не понимает, как он это пропустил…
Он не знает, что это, думает, что ему пробили забрало, и кусок железа прорезал кожу. Из-за этого ему стало видно ещё хуже. Но…
Он уже в трёх шагах от приоткрытой двери. Осталось только увернуться от очередного удара глефы и, уже не думая ни о чём, почти напролом, щитом проложить себе путь через копья пары солдат, которые закрывают ему дорогу…
Он так и делает. Отскочив от глефы, он кидается на солдат, и один отпрыгивает от его замаха… А вот второй оказался храбрец! Солдат не испугался и умудрился схватить генерала за правую руку, не давая её поднять; повис, сволочь, и орёт:
— Помогайте! Держу его!
Барон отталкивает его щитом с большим трудом, но его тут же за край щита хватает второй солдат…
Начинает орать, звать на помощь, не отрываясь от Волкова… Барон через пот на глазах едва может разглядеть бок и руку этого солдата. А у того ниже кирасы из брюха торчит наконечник копья, окровавленный, почти чёрный, и тут же копье скрывается в чреве, быстро ныряя внутрь и оставляя на своем месте лишь чёрную кровь на грязной одежде. У солдата подкашиваются ноги, и он, роняя свое оружие, падает на мостовую двора. И тут генерал слышит знакомый голос совсем рядом:
— Сюда, сеньор! Сюда…
Это чуть грубоватый голос фон Готта, и Волков пятится на него, стараясь отбивать удары и выпады, а потом, улучив момент, просто поворачивается и кидается в башню.
— За ним! — истошно орёт сержант. — Дверь… Допельманн, держи дверь!
И великан действительно втискивается в проём прежде, чем Хенрик успевает закрыть дверь; он бьёт оруженосца своей гигантской глефой, но ему мешает дверь, и удар у него не выходит, он лишь отталкивает оруженосца, и тот в ответ стреляет в него из пистолета… Уж неизвестно, куда попала пуля и причинила ли она ему вред, но великан замешкался в проёме, и на него с копьём кинулся фон Готт. Сильный молодой человек чуть присел и загнал копьё в кольчугу противнику, в живот над поясом, вот только сам при этом получил тяжелый удар глефы прямо по шлему, и удар потряс его; он выпустил копьё, сделал шаг назад… и получил ещё один удар вскользь со шлема на плечо, и тут уже к нему на помощь поспешил генерал. Он двумя уколами попытался поразить огромного бойца, но один укол пришёлся в горжет, а второй не смог проткнуть кольчугу, и тогда Волков бросил ему меч в лицо, а пока здоровяк уворачивался, барон выхватил из-за пояса топор и, сначала держа его одной рукой, ударил по шлему великана, а потом, отбросив щит и быстро взяв оружие двумя руками, повторил удар, и вот этот-то удар у него получился. Допельманн выронил огромное оружие из своих огромных рук и замер, и тогда Волков ударил ещё раз, и на этот раз приложил все силы, которые у него оставались. Великан стал оседать, и четвёртый удар топора пришёлся ему по плечу, а не по шлему. А тут ещё один солдат хотел было влезть в башню. Он ударил Хенрика — который всё это время пытался запереть дверь, — алебардой, оттолкнул его и полез в проход, но старший оруженосец выхватил из сумки второй пистолет и выстрелил в него, куда-то в голову. И то ли пуля достала солдата, то ли пороховой огонь опалил ему лицо, солдат заорал, бросил алебарду и, закрыв лицо руками, выбежал на улицу. Тут уже Хенрик смог наконец закрыть дверь и задвинуть засов. И стало в башне темно.
Волков задыхался от жары; он отбросил топор и попытался поднять забрало шлема, но что-то острое царапало ему переносицу и левую бровь прямо рядом с глазом, и он, побоявшись попортить себе глаз, позвал:
— Хенрик! Фон Готт!
— Что? — тяжело дыша, отозвался фон Готт. Он, кажется, осматривал великана.
— Я тут, генерал, — откликнулся старший оруженосец.
— Вы живы? Не ранены? Шлем нужно снять, что-то царапает глаз…
— Пойдёмте наверх, — сразу отозвался Хенрик, — тут света мало.
— Я тут останусь, — говорит фон Готт, что-то ища впотьмах, — на всякий случай, вдруг попробуют сломать дверь.
А генерал и Хенрик поднялись на второй этаж башни, тут было намного светлее чем внизу. И Хенрик, осматривая Волкова, удивлялся:
— О! Это наконечник болта застрял у вас в шлеме. Присядьте.
Волков присел на ту самую скамеечку, где сидела маркграфиня; он сразу подумал:
«А где же она?».
Генерал решил с этим разобраться, как только оруженосец поможет ему снять шлем. Но шлем просто так сниматься не хотел, даже когда Хенрик ему стал помогать; забрало шлема не поднималось, и что-то острое продолжало впиваться ему в кожу возле глаза. Оруженосцу пришлось постараться, чтобы освободить голову своего сеньора. Но как только он стянул шлем с генерала и как только тот смог наконец вздохнуть свободно, он увидел её.
Маркграфиня, аккуратно придерживаясь за стену, спускалась с верхней площадки башни и смотрела на него. Волков, опираясь на стену, не без труда встал и заговорил, выражая озабоченность или даже упрёк:
— Ваше Высочество, вам нужно быть осторожной, вам не следует выходить наверх, любой арбалетчик-злодей может поранить или убить вас.
— Я была осторожна, барон. Я выглядывала из-за зубцов, да и не до меня было злодеям-арбалетчикам, они вас погубить желали, — отвечала принцесса. И тут же
