– Я далек от мысли осуждать его за это, – возразил гугенот, протестующе подняв руку. – Я встречал в Новой Франции немало отцов иезуитов, которые мужественно, с подлинно христианской самоотверженностью проникали в самые отдаленные уголки страны. Для некоторых племен там величайшим героем стал знаменитый отец Жог, павший жертвой ирокезов. Но я признаю за каждым свободу совести и свободу убеждений.
– По правде сказать, – воскликнул Жослен, – мне трудно обсуждать с вами эту тему, потому что я уже начинаю забывать латынь. Но мой брат красноречивее, когда говорит на латыни, чем по-французски, и…
– Вот в этом и состоит одно из наибольших зол, которые губят нашу Францию! – вскричал пастор. – Мы не можем молиться нашему Богу, да что я говорю – всеобщему Богу! – на своем родном языке, вложить в молитву свое сердце, а должны прибегать к магическим латинским заклинаниям!..
Анжелика жалела, что больше не было рассказов о бурях и морских приливах, о невольничьих судах, о необыкновенных животных вроде гигантских змей и ящеров с щучьими зубами, которые способны убить быка, или о китах величиной с корабль.
Она не сразу заметила, что кормилица вышла из кухни. Дверь осталась приоткрытой, и до девочки неожиданно донесся какой-то шепот и голос матери, которая не подозревала, что ее могут слышать.
– Гугенот он или нет, милая моя, но он наш гость и пробудет здесь столько, сколь пожелает.
Немного погодя в кухню вошли баронесса и Ортанс. Гость весьма учтиво поклонился, но не стал ни целовать руку, ни расшаркиваться. Анжелика решила, что он, конечно, из простолюдинов, но все же человек симпатичный, хотя и гугенот, да к тому же немного восторженный.
– Пастор Рошфор, – представился он. – Я направляюсь в родные места, в Секондиньи, но дорога дальняя, и я позволил себе передохнуть под вашим гостеприимным кровом, сударыня.
Баронесса заверила его, что он желанный гость в их доме и, хотя они все правоверные католики, это не мешает им проявлять терпимость, потому что к терпимости призывал славный король Генрих IV.
– Именно на это я и имел смелость надеяться, входя в ваш дом, сударыня, – ответил пастор, отвешивая еще более глубокий поклон, – и признаюсь вам, мои друзья поведали мне, что у вас уже много лет находится в услужении старый гугенот. Когда я приехал, я с ним повидался, и Гильом Люцен заверил меня, что вы дадите мне приют на ночь.
– Вы можете не сомневаться в этом, сударь. Не только на ночь, но и на все то время, что вы пожелаете.
– Мое единственное желание – служить Господу Богу в меру своих сил. И вот он-то и вдохновил меня, скажу по чести, согласиться повидать вашего супруга…
– У вас есть дело к моему мужу? – удивилась госпожа де Сансе.
– Пожалуй, даже не дело, а поручение. Не обессудьте, сударыня, но об этом я могу говорить только с мессиром бароном наедине.
– Да, да, конечно, сударь. Кстати, я слышу топот его лошади.
Вскоре в кухне появился барон Арман. Видимо, ему сообщили о неожиданном госте, но он не выказал по отношению к нему своего обычного радушия.
Он был сдержан и как будто даже встревожен.
– Это правда, господин пастор, что вы прибыли из Америк? – поинтересовался он после обычного обмена любезностями.
– Да, мессир барон. И мне хотелось бы побеседовать с вами несколько минут наедине об известном вам человеке…
– Тсс! – повелительно остановил его барон Арман де Сансе, с беспокойством оглядываясь на дверь.
И он добавил, пожалуй с некоторой поспешностью, что его дом в распоряжении господина Рошфора и пусть гость соблаговолит требовать от прислуги все, что ему необходимо. Ужин будет через час. Пастор поблагодарил и попросил позволения пройти в отведенную ему комнату, чтобы «немного помыться».
«Неужели его недостаточно намочил ливень? – подумала Анжелика. – Странные люди эти гугеноты. Правильно говорят, что они не такие, как все. Обязательно спрошу у Гильома, разве он тоже моется по любому поводу? Наверно, у них такой обычай. Может, поэтому они все такие невеселые и обидчивые, как Люцен. Они так яростно дерут себе кожу, что она становится чувствительной и им больно. Вот и кузен дю Плесси хочет без конца мыться. Он так заботится о своем теле, что, пожалуй, скоро тоже станет еретиком. Может быть, его даже сожгут на костре. Так ему и надо!»
В тот момент, когда гость направился к двери, чтобы госпожа де Сансе показала ему предназначенную для него комнату, Жослен с обычной своей бесцеремонностью схватил его за руку.
– Еще один вопрос, пастор. Чтобы найти себе занятие в Америках, наверно, надо быть богатым или купить чин знаменщика на корабле или, по крайней мере, право заниматься ремеслом?
– Сын мой, Америки – свободные земли. Там не требуются никакие бумаги, хотя трудиться приходится много и тяжело, да и нужно уметь защищать себя.
– Кто вы такой, чужестранец, и как смеете называть этого юношу своим сыном, да еще в присутствии его родного отца и меня, его деда? – раздался вдруг раздраженный голос старого барона.
– К вашим услугам, мессир барон, я Рошфор, пастор, хотя и не имею епархии, я возвращаюсь в родные края…
– Гугенот! – буркнул старик. – Да еще приехал из этих проклятых стран…
Он стоял на пороге, опершись на палку, гневно откинув назад голову. На этот раз он был без своего широкого черного плаща, который он носил зимой. Лицо его показалось Анжелике сейчас таким же белым, как его седая бородка. Она сама не знала, почему это так напугало ее, но поспешила вмешаться.
– Дедушка, господин пастор насквозь промок, и мы пригласили его обсохнуть у очага. Он рассказал нам так много интересных историй…
– Ладно. Не скрою, мужество мне по душе, и если враг приходит с открытым забралом, я согласен, он имеет право на уважение.
– Мессир барон, я пришел к вам не как враг…
– Избавьте нас от своих еретических проповедей. Я старый солдат и никогда не принимал участия в религиозных спорах. Это не мое дело. Но предупреждаю вас, в этом доме вы не обратите в свою веру ни единую душу.
Пастор чуть заметно вздохнул:
– Клянусь вам, я приехал из Америк не как проповедник, желающий кого-то обратить в свою веру. В лоно нашей Церкви верующие и те, кого привлекает наша религия, приходят по доброй воле. Я хорошо знаю, что члены вашей семьи – ревностные католики и очень трудно обратить в новую веру людей, религия которых зиждется на древнейших предрассудках, людей, которые одних себя считают непогрешимыми.
– Тем самым вы признаетесь, что вербуете своих приверженцев не среди порядочных людей, а среди сомневающихся, неудачливых честолюбцев и монахов, изгнанных из монастырей, которые, несомненно, придут в восторг оттого, что их безнравственное поведение будет освящено Церковью?
– Вы слишком поспешны в своих суждениях, мессир барон. – Голос пастора стал более жестким. – Некоторые вельможи и прелаты-католики уже приняли нашу веру.
– Не думайте, что вы открыли мне что-то новое. Гордыня может сбить с пути и достойнейших. Но в нашу пользу, в пользу католиков, говорит то, что мы находим опору своей вере в молитвах всей Церкви, в наших святых и наших усопших, вы же в своей гордыне отвергаете этих посредников и возомнили, что общаетесь непосредственно с самим Господом Богом.
– Паписты обвиняют нас в гордыне, а себя считают непогрешимыми и убеждены, что вправе применять силу. В тысяча шестьсот двадцать девятом году, когда я покинул Францию, – продолжал пастор глухим голосом, – я был совсем молод и бежал от орд кардинала Ришелье, подвергших жестокой осаде Ла-Рошель. В Алесе был подписан мир, по которому гугенотам запрещалось владеть крепостями.
– О, это было сделано как раз вовремя. Вы становились государством в государстве. Ведь ваша цель была – признайтесь! – вырвать из-под власти короля все западные и центральные провинции Франции.
– Этого я не знаю. Я тогда был слишком молод, чтобы вынашивать столь обширные замыслы. Я понял только одно: эти новые законы противоречат Нантскому эдикту, изданному королем Генрихом Четвертым.
