– Вынь ее.
Питер залез в коробку и вынул чайку, осторожно держа ее в руках. Он оставил птицу на песке и отошел назад. Его движения были естественны и привычны, как будто он только этим и занимался. Птица была в нерешительности, потом сделала несколько неуверенных шагов. Затем, видимо, спиной почуяла соленый воздух и ветер. Чайка стала двигаться все быстрее и быстрее и вдруг, взмахнув крыльями, полетела над водой прямо к солнцу. Нора и Питер следили за ее полетом, ладонями прикрывая глаза.
Неожиданно Питер поднял другую руку, прикрыл ею лицо и отвернулся от Норы. Она его тут же обняла.
– Я тоже любила Джой, – сказала она. – Однако на просторе ей будет лучше. Она станет счастливее.
Но Питер изо всех сил тряс головой и приглушенным голосом твердил:
– Это не Джой... дело не в ней...
Нора вздохнула и еще крепче прижала его к себе.
– Я знаю: мама и папа. Они любили выпускать животных и птиц на волю. И теперь каждый раз, когда мы станем делать то же самое, мы будем вспоминать их... И, дорогой мой, наступит день, когда мы вспомним о них уже не с такой болью. Мы будем помнить только то время, когда были вместе, и будем за это благодарны. Мы поймем, почему необходимо попрощаться. Как сейчас с чайкой. Это время наступит. Обещаю.
Боль пронзила Гэвина. Она была сродни той, которую он ощутил на похоронах, когда Питер прошептал «до свидания, папа». Но та боль длилась всего минуту. Эта же казалась вечной. Гэвин всегда считал себя мужчиной, умеющим держать себя в руках и контролировать свои эмоции. Но эта боль была выше его сил. Его страдание породило в нем жестокого демона, и именно этот демон подсказал ему слова, которые он произнес:
– Чем скорее это время наступит, тем лучше.
Нора и Питер повернулись и пристально посмотрели на него. На лице Питера были потрясение и испуг, у Норы – ужас.
– Ради Бога! – сердито сказала она. – Вам это необходимо?..
– Да, необходимо, потому что я уже устал. Я терпел все это время, когда вы превращали моего сына в сентиментального слюнтяя, но больше я не позволю это делать. В какой-то момент он должен повзрослеть и перестать распускать нюни.
Питер оторвался от Норы. Если бы он бросился к отцу, Гэвин принял бы его в свои объятия. Но мальчик решил избежать его и помчался по песчаному пляжу к дому. Гэвин повернулся, чтобы пойти за ним, но Нора схватила его за руку.
– Я думала, вы стали понемногу понимать, что значит чувствовать, – начала она гневно выговаривать ему, – но это делалось только напоказ, да? На самом же деле вы жестоки, грубы и совершенно ничего не понимаете. Питер, как личность, вам безразличен. Если бы это было не так, то вы бы и поступали иначе. Для вас он – собственность, на которую вы хотите восстановить права. И вы бываете нетерпеливы из-за того, что продвигаться приходится медленно.
– Если вы имеете в виду, что Питер мой, то вы правы...
– Вы и к Лиз относились подобным образом. Вот почему и потеряли ее. Вы думаете только о собственности, деньгах и успехе.
– Успех имеет большое значение. Он помогает человеку понять, кто он.
– Ну, и кто вы? – спросила она. – Человек, которого никто не любит...
Лицо Гэвина стало суровым. Он не хотел, чтобы она видела, что ее обвинение было подобно удару в живот.
– В жизни, кроме любви, имеется много других вещей. Я хочу так воспитать сына, чтобы он видел жизнь такой, какая она есть на самом деле, а не сквозь розовые очки, которые вы все здесь носите.
– Что вы имеете в виду под «розовыми очками»?
– Я имею в виду сегодняшнюю трогательную церемонию. Больные существа не всегда выздоравливают, у этих историй не всегда счастливый конец. Вы называете меня жестоким. Нет, это жизнь жестока, и нам будет легче вынести ее тяготы, если мы будем к ним готовы.
– Неужели вы думаете, что Питер еще не знает, как жестока жизнь? – закричала она. – Он только что потерял двух дорогих ему людей.
– У него все еще есть отец. Со временем вам придется отпустить его со мной. Если вы здравомыслящий человек, то сами неизбежно придете к такому выводу.
– Не считаю это неизбежным. Я не буду терять надежду. Лиз часто говорила, что во мне есть что-то от мистера Микобера. Она была права. Я всегда верю: что-нибудь да произойдет.
– И какое же чудо должно произойти? – скептически спросил он.
– Да все что угодно. Суд может решить, что Питер останется со мной – то есть там, где он счастлив. Или вы, может быть, решите то же самое.
– Этого никогда не будет, – резко оборвал Г-вин и, повернувшись, пошел к машине. Добравшись до Стрэнд-Хауса, он отправился на поиски Питера и нашел его на кухне, где они вместе с Гримом готовили еду для животных. Они работали спокойно, не торопясь, помогая друг другу. Было ясно, что им часто приходилось делать это и раньше. Грим поднял глаза и увидел Гэвина. Он был уверен, что Питер знает о его приходе и просто не хочет видеть его.
– Похоже, тебя ищут, – сказал Грим.
То, что ребенок мог быть таким послушным и одновременно не допускать к себе отца, лишало Гэвина присутствия духа. Питер прекратил свое занятие и подошел к Гэвину, но у него не было желания разговаривать. Его повиновение было просто еще одной формой самозащиты.
– Послушай, я знаю, ты думаешь, я был жесток с тобой сейчас, – с трудом произнес Гэвин. – Возможно, это так. Но я не хотел этого. Во всем виновато это место. Мне здесь неуютно. Из-за него все плохо и между нами. Мы не можем узнать друг друга как следует.
Губы Питера остались неподвижны, но глаза спросили: «Почему не можем?»
– Потому, что нам не удается как следует поговорить... Я имею в виду, что мне надо поговорить с тобой так, чтобы я не думал, что, как только я закончу, ты сразу же убежишь к Норе. Она – хороший человек, но... мы – отец и сын. Может быть, мы не так много виделись, но все же мы – отец и сын. И всегда ими будем. Ничто не сможет этого изменить. – Последние слова, видимо, прозвучали слишком резко.
Будто из-под земли появился Флик и потерся о ногу Питера. Мальчик наклонился и рассеянно погладил его рыжую шерстку.
– Ты мог бы посмотреть на меня, когда я с тобой разговариваю, – с напряжением сказал Гэвин. Питер тут же выпрямился. Гэвину казалось, что своим послушанием Питер выражает лишь пренебрежительное к нему отношение. Он как будто говорил: «Я буду слушаться тебя во всем, но мое сердце тебе не принадлежит...»
Гэвин это остро чувствовал. Несмотря на желание найти общий язык с сыном, он, тем не менее, заговорил резким тоном:
– Это место всего лишь рай для дураков. Жизнь в таком раю никогда и никому не приносила пользы. Ты должен научиться сражаться с этим миром как мужчина, а научиться этому ты можешь только со мной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
