У Конвея было несколько земных зверушек, а также и целая коллекция небольших безвредных бремарских травоядных животных, которые время от времени заболевали, порой ранились и практически непрерывно размножались. Прабабка ознакомилась с соответствующими видеозаписями по ветеринарии, искренне полагая, что для ребенка эти сведения слишком сложны. Следуя её советам и проводя всё свободное от учебы время в своих владениях, Конвей добился того, что его маленький зоосад процветал. Мало того: к изумлению тети и дяди, через некоторое время он даже начал приносить кое-какую прибыль, когда в округе стало известно о таком замечательном месте. Вскоре Конвей превратился в единственного поставщика домашних питомцев для окрестных детишек.
У юного Конвея всегда было дел невпроворот, поэтому и не было времени осознать, как он одинок, и он не осознавал этого до тех пор, пока прабабка – его единственный друг – вдруг потеряла всякий интерес к его многочисленным питомцам, да, похоже, и к нему тоже. К ней стал постоянно наведываться врач, а потом дядя и тетя, сменяя друг друга, дежурили у её постели днем и ночью, а Конвею запрещали заходить к его единственной подружке.
Вот когда он почувствовал, что глубоко несчастен. А взрослый Конвей, вспоминая и во сне заново переживая те давние события, знал, что впереди его ждут ещё многие несчастья и печали. Сон грозил превратиться в кошмар.
Как-то раз вечером дверь в комнату прабабки забыли закрыть. Прокравшись туда, Конвей увидел, что его тетка сидит в кресле у кровати с опущенной головой и дремлет. Прабабка лежала на постели с широко открытыми глазами и ртом, но молчала и, казалось, не видела мальчика. Подойдя к кровати поближе, Конвей услышал, как хрипло и неровно дышит старуха, и почувствовал, какой от неё исходит запах. Он очень испугался, но всё же осмелился подойти к кровати и прикоснулся к тонкой, исхудавшей руке, лежавшей поверх одеяла. Он надеялся, что прабабушка посмотрит на него или что-нибудь скажет, быть может – улыбнётся ему, как улыбалась ещё несколько недель назад.
Рука оказалась холодной.
Взрослый, опытный медик Конвей знал, что в конечностях у прабабки уже сильно нарушилось кровообращение и что жить ей оставалось считанные минуты. Понимал это и маленький Конвей – сам не зная почему. Не в силах сдержаться, он окликнул прабабушку, и от звука его голоса проснулась тётка. Она испуганно взглянула на старуху, а потом вскочила, крепко схватила мальчика за руку и поспешно увела из комнаты.
– Уходи! – вскричала она и расплакалась. – Ты ничем не можешь помочь!
Когда взрослый Конвей очнулся ото сна в маленькой каюте базы Корпуса Мониторов на Гоглеске, его глаза были мокры от слёз. Он далеко не впервые изумился тому, как смерть этой очень старой, хрупкой и доброй старухи повлияла на его последующую жизнь. Тоска и ощущение потери со временем отступили, но не ушли воспоминания о тогдашней полной беспомощности, и ему не хотелось никогда впредь переживать подобные чувства. В дальнейшем, когда Конвей сталкивался с болезнями, травмами и угрозой смерти, он всегда мог и имел возможность помочь страдальцам, и порой – помочь значительно. И до прибытия на Гоглеск он никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, как тогда, в детстве.
«Уходите», – сказала Коун, когда ошибочная попытка Конвея оказать помощь раненому привела к почти полному разрушению поселка и, по всей вероятности, вызвала тяжелые психологические последствия. А лейтенант добавил: «Вы ничем не можете помочь».
Но теперь Конвей уже не был напуганным и тоскующим маленьким мальчиком. И он не желал верить, что ничем не может помочь.
Он размышлял о случившемся, пока мылся, одевался и переводил оборудование комнаты в дневной режим, но добился только того, что разозлился на себя и почувствовал ещё большую беспомощность. «Я врач, – сердито думал он, – а не специалист по налаживанию контактов с инопланетянами». До сих пор большая часть подобных контактов для Конвея сводилась к уходу за больными – либо прикованными к постели болезнью или травмами, либо, в буквальном смысле, – к операционному столу ремнями. Тогда и прикосновение к пациенту, и его непосредственное обследование сами собой разумелись. А на Гоглеске все вышло иначе.
Вейнрайт предупреждал Конвея об индивидуализме ФОКТ, граничащем с болезненной фобией, и вот теперь Конвей увидел, как это выглядит, своими глазами. Но он дал волю людским инстинктам в то время, когда следовало держать их в узде – держать до тех пор, пока бы он не разобрался получше что к чему.
А теперь единственное существо, которое могло бы пролить свет на гоглесканские заморочки, то бишь – Коун, не желало с ним встречаться. И Конвей сильно подозревал, что, даже если бы эта встреча состоялась, она могла закончиться рукоприкладством.
Может быть, стоило попытать счастья с другим гоглесканцем, в другом месте – если бы только Вейнрайт согласился выделить Конвею единственный на базе флайер на длительный срок и если у местных жителей не существовало средств отдаленной связи. Правда, пока никаких передач на радиочастотах сотрудники базы не засекли, и, судя по всему, на Гоглеске не существовало ни телеграфа, ни почты.
Между тем, мысленно рассуждал Конвей, когда неожиданно зажужжал зуммер коммуникатора, существа, столь фанатично избегающие тесного физического контакта друг с другом, по идее, должны были бы заинтересоваться возможностью переговоров на дальнем расстоянии.
– Установленные в вашей комнате датчики показывают, что вы встали и ходите из угла в угол, – прозвучал из коммуникатора веселый голос Вейнрайта. – Проснулось только ваше тело, или разум тоже?
Конвею было совсем не до шуток и хотелось верить, что лейтенант над ним не подсмеивается.
– Да, – раздраженно ответил он.
– Пришла Коун, – сообщил Вейнрайт. – Ждёт снаружи. Говорит, что вежливость обязала её ответить на наш вчерашний визит. – Судя по голосу, лейтенант не очень верил тому, о чем говорил. – Желает извиниться за физические и моральные издержки вчерашнего инцидента, доктор, а особенно она хотела бы поговорить с вами лично.
«Инопланетяне, – не впервые в жизни подумал Конвей, – полны неожиданностей». Однако в запасе у Коун наверняка были не только неожиданности, а кое-какие ответы. Конвей покинул свою комнату отнюдь не размеренной, неторопливой поступью, приличествующей Старшему врачу.
Скорее его походка напоминала спринтерский бег.
Глава 7
Невзирая на мучительно медленную, обезличенную речь Коун и тягостные паузы между фразами, Конвей понял, что она действительно хочет поговорить с ним. И более того – задать ему какие-то вопросы. Но вот сформулировать вопросы ей было невыразимо трудно, поскольку до неё ни один из её сородичей никому таких вопросов не задавал. Конвей знал о многих видах, обитавших в Галактической Федерации, чьи взгляды на жизнь и поведение разительно отличались от людских и на взгляд человека, порой были отталкивающе отвратительны – на взгляд врача с богатейшим опытом в межвидовой медицине, каковым являлся Конвей. Он вполне мог представить, каких титанических усилий стоят Коун попытки понять его – страшного, пугающего чужака, который, помимо всего прочего, не находил ничего предосудительного в том, чтобы запросто прикоснуться к другому существу – не партнеру по половому акту и не к собственному детенышу. Конвей искренне сочувствовал Коун в её борьбе с самой собой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
