Мелоди сочла необходимым известить ведущего:
— Если только ради этого вы пригласили меня в качестве гостьи вашей программы, то журналисты, вероятно, подадут на вас в суд за нарушение авторского права, поскольку за все время передачи вы не сделали ничего, кроме повторения, подобно попугаю, содержания статей, которые вы, разумеется, прочитали в местных газетах несколько недель назад. Но если журналисты все же не подадут на вас в суд, то подам я.
— Однако минуточку, мисс Верс!
— Нет, это вы подождите минуточку, ибо я еще не закончила. Самое малое, что вы могли бы сделать, это предложить мне столько же времени, сколько получили другие на экране. Но вас больше заботит, как извлечь максимальную выгоду из кучи недостойных намеков, не имеющих никакого отношения к правде. Вы меньше всего заинтересованы в том, чтобы я могла высказать свое мнение. Поэтому не вижу никакого смысла оставаться здесь. Я не получаю плату за то, чтобы развлекать телезрителей любой ценой, — в отличие от вас, мистер Хеллерман. И мне наплевать, если у вас в передачах вдруг обнаружится дыра. Заполняйте ее новыми порциями вашей скандальной чепухи, я умываю руки. — Мелоди бросила уничтожающий взгляд на Джеймса Логана, у которого хватило выдержки сидеть с довольным видом и улыбкой на губах. — Кажется, другой ваш гость горит желанием внести свою лепту в случае, если ваши кладези премудрости опустеют!
— Маленькая леди говорит о судебном деле! — воскликнул Хеллерман. — Та самая маленькая леди, которой, если мои сведения верны, грозит опасность оказаться в роли ответчика перед судом, а истцом будет… — Хеллерман остановился для вящего драматического эффекта, — не кто иной, как мой второй гость! Потому что в момент, когда идет наша передача, отец Джеймса Логана лежит прикованный к больничной койке по вине арендаторов помещений в Кошачьем ряду. Они не успокоятся, пока не очистят улицы по соседству с их магазинами от людей, которых называют «нежелательными». Сет Логан, еще несколько недель назад полный жизненных сил, как любой сидящий здесь, был навсегда искалечен!
Мелоди не обратила внимания на то, что ведущий вновь наговорил кучу возмутительной лжи о Сете. Ее слишком сильно задели прозвучавшие откровения о намерениях Джеймса.
— У вас хватило наглости целовать меня, зная все время, что планируете подать на меня в суд? — спросила Мелоди у Джеймса, пренебрегая шоком и возмущением публики, которые неизбежно будут вызваны ее разоблачениями, оглашением таких деталей личной жизни, какие в нормальных условиях она не доверила бы ни одной живой душе.
— Да, я планировал, — ответил Джеймс, кипя негодованием, — но…
— Почему же вам потребовалось так много времени, чтобы сказать мне это в лицо? Или вас не хватило на такой шаг, подобающий каждому приличному и прямому человеку?
— Вы бы услышали об этом от меня, если бы фактически не…
— Очень вам признательна! — сказала Мелоди; она трепетала при мысли, что может расплакаться горькими слезами и смотреть на нее будет весь Порт-Армстронг. Все, должно быть, уже убедились: самое лучшее развлечение в городе — это передача в прямом эфире по местному телевидению.
Дон Хеллерман злорадно сжал ладони.
— Маленькая леди расстроена.
— Если я еще раз услышу это обращение, — пообещала Мелоди, вскочив с кресла с такой скоростью, что сама поразилась, — я продемонстрирую новые для вас стороны термина «леди», после чего глупое самодовольство исчезнет с вашей физиономии быстрее, чем вы можете себе вообразить!
— О-о, — засмеялся он сдавленным смехом. — Теперь мы видим оборотную сторону того благопристойного фасада, который выглядел совершенно как подлинная реальность.
Джеймс тоже вскочил с места.
— Заткнись! — прорычал он на потрясенного ведущего. — Мелоди…
— Ты тоже заткнись, Джеймс Логан! — бросила она ему в лицо. — Никогда больше не смей даже заговаривать со мной!
Если бы ей дали выбирать, она вылетела бы из студии с быстротой, какую только могут позволить сапоги на высоких каблуках. Но гордость заставила ее продефилировать с королевской надменностью мимо сбежавшихся поглазеть рабочих сцены и техников.
Мелоди ничем не выдала своих чувств — даже глазом не моргнула. Она предпочла бы умереть, чтобы только не показать им, что душа ее разрывается от рыданий. Невидимые слезы лились не потому, что ее обидели, разозлили, оскорбили. За всем этим скрывалось другое — нечто более серьезное.
В какой-то момент между ночью, когда Сет попал под машину, и днем, когда у него обнаружились наконец признаки верного выздоровления, она влюбилась в его нахального, дерзкого, отвратительного сына. Но только теперь, когда Джеймс показал свое подлинное лицо, Мелоди поняла, что произошло. Она плакала потому, что видела признаки опасности, но не обратила на них внимания, хотя была достаточно взрослой и разумной, чтобы лучше разбираться в людях.
Почти на целый час она забралась в ванну, потом на кухне включила плиту и сделала себе чашку шоколада, накрошив сверху корень алтея. Все это уже не раз помогало ей успокоиться в минуты острых переживаний.
Мелоди ощущала боль. Она знала, что единственный способ избавиться от нее — выплакаться. Но, как назло, слезы не подступали. Ей никогда не удавалось расплакаться, когда было надо, когда это могло принести хотя бы малую пользу.
Домофон громко затрезвонил, — мерзкий контраст к спокойствию, так тщательно создаваемому Мелоди. Она никого не ждала и не хотела видеть; Мелоди не обратила внимания на звонок: в конце концов — кто бы это ни был — он уйдет. Горячий шоколад, как всегда, оказался волшебным средством, и она закуталась поплотнее в халат, чувствуя себя почти отдохнувшей. И вдруг ее спокойствие вновь оказалось нарушенным.
— Открой дверь, Мелоди, — потребовал Джеймс снизу из вестибюля прямо под ее квартирой. — Я знаю, что ты там, и не уйду, пока ты меня не впустишь.
Катись к черту, злобно подумала она, добавив громкости своему стереофоническому проигрывателю. Джеймсу первому надоест. Дверь в квартиру Мелоди была почти такой же солидной, как и входная у главного подъезда.
— Ме-ло-ди! — скандировал он, без труда перекрывая музыку.
Пожилая дама из квартиры этажом выше застучала в пол в знак возмущения. Мелоди, скрипнув зубами от отчаяния, убавила громкость и подошла к двери.
— Уходи прочь, — сказала она, отодвинув дубовую заслонку дверного глазка. — Ты выводишь из себя моих соседей.
Из-за двери на нее уставился горящий огнем голубой глаз. Джеймс проревел, ничуть не обеспокоенный полученной информацией:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
