телом!
Это он вспомнил молодых строителей метро, с которыми только что разговаривал.
Такие поездки очень утомляли писателя. Он признавался, что после них плохо спит – все время его точит и терзает одна и та же мысль: как много лет растрачено вдали от родины и как много можно было сделать за это время для ее процветания!
Куприна навещали дети его родственников и знакомых – советские юноши и девушки. Александр Иванович разговаривал с ними, слушал их рассказы, песни, шутки и не переставал поражаться бодрому духу советской молодежи, ее непоколебимой уверенности в том, что, несмотря на многочисленные трудности, все идет к лучшему.
– Нет, нет, – говорил он, – это уже новая порода людей, это – прирожденные оптимисты!.. Присмотритесь, как они ходят, – у них даже походка не та, что у молодежи старого времени: головы всегда подняты, руки на размахе, а ноги ступают так, будто для них каждая пядь земли дорога и знакома!
На даче, в Голицыне, когда Александр Иванович выходил в сад, с улицы его встречал веселый хор ребячьих голосов. Это шла в лес на прогулку детвора из детских садов.
Скоро у старого писателя установилось прочное знакомство с детишками. Завидев его, они кричали:
– Здравствуйте, дедушка Куприн! А где ваша Ю-юшка?
Тут же появлялась Ю-ю – серая пушистая кошечка, привезенная из Парижа. Она делала эластичный прыжок и прямо с земли вскакивала Александру Ивановичу на плечо, вызывая у детей вопль изумления и восторга.
Куприн с наслаждением вспоминал забытые исконно русские слова и выражения. К завтраку приносили свежие булочки – «сдобу». А хозяйка дачи шла на огород с ведром навоза «усдобливать» землю под огурцами. Она же на вопрос Александра Ивановича: «Долго ль обещался не пить ваш муженек?» – с усмешкой отвечала:
– А как всегда – до вздумьева дня.
– Как, как вы сказали? – допытывался насторожившийся Куприн.
– До вздумьева дня – вздумается ему, он и выпьет.
– Ах, какое замечательное слово! – восторгался Александр Иванович. – Сколько в нем веселой иронии и удальства! Лизанька, запиши, пожалуйста! Пригодится.
По вечерам Елизавета Морицевна читала вслух книги советских писателей.
… Приехал как-то в Голицыно сотрудник одной центральной газеты. К визитам журналистов Куприн относился с особенным интересом, усаживал гостя перед собой и подробно расспрашивал, как делаются большие советские газеты, каков их тираж, много ли сотрудников, обширна ли сеть местных корреспондентов.
– Я ведь тоже когда-то был газетчиком, – говорил он. – Впрочем, разве можно сравнивать? Это было еще в те времена, когда некоторые провинциальные издатели вместо гонорара выдавали сотрудникам записки, адресованные владельцам магазинов, помещавшим в газете объявления. В этих записках предлагалось рассчитаться товаром.
И Куприн, грустно улыбаясь, рассказал, как однажды он по такой записке получил гонорар в лавке скобяных изделий. «Гонорар» выразился в двух ящиках дверных крючков. Эти крючки тут же на месте за полцены были проданы старшему приказчику, да еще пришлось угостить этого человека за то, что он милостиво согласился на такую сделку.
Журналист спросил у Куприна – с какими словами он хотел бы обратиться к читателям газеты.
– Запишите, пожалуйста, – попросил Александр Иванович, – я хочу заявить советскому читателю, новому замечательному поколению советского народа, что у меня сейчас одно только желание – найти в себе моральные и физические силы для того, чтобы как можно скорее уничтожить пропасть, которая до сих пор отделяла меня от Советской страны. У меня горячее желание написать книгу о том, что я здесь увидел…
Таковы были искренние намерения Куприна. К сожалению, его здоровье было сильно подорвано. Пока и думать нельзя было о работе.
Однако память была свежа.
Приехала как-то в Голицыно Евгения Сергеевна Шумская, врач-психиатр, с которой Куприн не виделся бог знает сколько лет. Евгения Сергеевна подошла к Куприну и, не называя себя, стала с ним разговаривать. Александр Иванович, который уже очень плохо видел, услышав голос Шумской, воскликнул:
– Да ведь это говорит Марья Васильевна!
– Нет, – сказала Шумская, – это говорит ее племянница…
– Женечка?! – тотчас вспомнил Куприн, хотя он эту «Женечку» видел последний раз более тридцати лет тому назад, когда она была еще юной девушкой и так же мило картавила, как ее тетка Марья Васильевна Полякова. – Женечка, как я рад вас видеть и слышать!
Александр Иванович усадил в кресло дорогую гостью, и начались воспоминания, от которых на душе у обоих было и тепло и грустно.
Вспомнили веселые «субботы» на квартире у богатой домовладелицы Поляковой, на Поварской улице, дом 20. Вспомнили, как Куприн приводил туда «знаменитостей», среди которых были поэты Блок, Бальмонт, Игорь Северянин, писатели Александр Грин, Анатолий Каменский, Ремизов, популярный гитарист Ванечка де Лазари и только что начинающий выступать в костюме Пьеро Саша Вертинский. Вертинский в то время был совершенно неизвестен, но Куприн говорил о нем:
– Обратите внимание – юноша с очень своеобразным дарованием. Он несомненно «попадет в струю», и наша истеричная публика будет на него молиться.
Женечку Шумскую приводили в восторг эти встречи. И сама она была обаятельна, стройна, весела и могла танцевать до рассвета. Но чаще всего в «субботу» после ужина отправлялись на тройках и на лихачах за город – к «Яру», в «Стрельну», слушать цыган…
– А помните выстрел Прасолова?
Оказывается, Александр Иванович во всех подробностях помнил и тот трагический случай, когда у них на глазах в ресторане «Стрельна» московский богач Прасолов, сидя за столиком, застрелил известную красавицу Н.
– Вы моментально сорвались с места и бросились к тому месту, где раздался выстрел, – вспомнила Шумская. – Стали жадно всех расспрашивать, интересовались всеми подробностями…
– Да, во мне тотчас проснулся старый репортер, газетчик, – признался Александр Иванович и с грустью добавил: – К сожалению, мне не удалось извлечь ничего глубокого и оригинального из этого происшествия, оно ни одной строкой не попало в мои произведения.
… В голицынском доме отдыха Литфонда был устроен товарищеский прием красноармейцев. Находившийся в то время в Голицыне поэт В.И. Лебедев-Кумач настоял на том, чтобы в этой встрече обязательно участвовал Куприн, живший в нескольких кварталах от дома отдыха.
Получив приглашение, Александр Иванович, перед тем как отправиться, попросил, чтобы ему дали все чистое белье и обязательно – белого цвета.
– Как надевают для причастия, – сказал он многозначительно.
На встречу с красными солдатами он, бывший офицер, смотрел как на событие особого значения, как на что-то сходное с «боевым крещением».
Вообще, надо сказать, что Куприн был большой поклонник всяческого обряда. Однажды, это было очень давно, у нас зашел спор на эту тему, и он прислал мне письмо такого содержания:
«Я чту всякий обряд. Даже когда язычник-черемис обмазывает постным маслом своего деревянного бога Кутку. Он не верит в
