Читаем без скачивания Две жены господина Н. - Елена Ярошенко

Дмитрий вспыхнул. Нужно ли терпеть эти нравоучения или наговорить старику-прокурору чего-нибудь резкого? Бессмысленно. Выйдет ненужный скандал, а перевоспитать Хомутовского в духе пренебрежения к сословному расслоению общества все равно не удастся. Лучше сдержаться. Прокурор по-отечески продолжал:

— Вам, дворянину, вовсе не место среди уличных комедиантов, не имеющих ни роду ни племени. Все эти клоуны и паяцы те же тунеядцы, недалеко ушедшие от карманников. У них даже не имена, а какие-то собачьи клички! И ваше имя стали трепать в одном ряду с кличками этого сброда… Митенька, как сына прошу вас — одумайтесь! Помните: «грех не беда, молва нехороша»? Надо избегать ситуаций, в которых оказываешься героем сплетен. Да и делу это вредит. Убийства в городе одно за другим, и что? Ничего! Ничего-с, убийца гуляет на свободе, а следователь гуляет с циркачкой! Кстати, якобы на вашу даму тоже было совершено нападение? Она не могла это выдумать в угоду вам? История какая-то странная. Доложите-ка мне о ходе расследования убийств, а заодно и о вчерашнем нападении на эту девицу из цирка. Подумаем вместе, что делать.

Дмитрий кратко повторил Хомутовскому то, о чем недавно говорил с Задорожным. Прокурору рассказ, особенно в части подозрений относительно Новинского, решительно не понравился.

— Это не дело, Дмитрий Степанович, не дело. Ваши смутные ощущения и подозрения к бумагам не подошьешь и на суд не представишь. Я буду верить только уликам, а улик-то и нет. Заграничный ножик мог оказаться в руках у любого. К тому же, подозревая Новинского, вы пошли по неправильному пути, поверьте, голубчик. Я с большим уважением отношусь к вашим научным познаниям, но тут уж не наука, не дактилоскопия ваша хваленая, а какая-то дикая метафизика. Если бы вы знали Новинского, как знаю его я, у вас бы никогда и подозрений никаких не зародилось. Это кристальной души человек. Конечно, он пережил личную трагедию, страдал, находился в помешательстве ума, но все это лишь повод, чтобы относиться к нему более деликатно. А в вас столько жестокости! Полагаю, на данном этапе необходимо вмешательство прокуратуры, хотя бы в порядке прокурорского надзора. С затрашнего дня вместе с вами следствием будет заниматься товарищ прокурора Голубев. Это мой надежный помощник, с ним дело быстро пойдет вперед. Надеюсь, вы поладите, он золотой человек.

Дмитрий горько вздохнул. Товарищ прокурора Голубев, «золотой человек», был давно известен как один из самых горьких пьяниц города. Не замечал этого только Хомутовский, страдающий в некоторых случаях избирательной слепотой.

Прощаясь с прокурором, Колычев не удержался от невинного замечания:

— А ведь настанут времена, Викентий Полуэктович, когда циркачи будут пользоваться большим почетом в обществе, чем судейские чиновники, настанут, помяните мое слово!

Хомутовский не смог сдержать улыбки.

— Это уж вы, батенька, загнули, простите великодушно старика! Оно конечно, романтические порывы, возвышенные взгляды, но уж насчет почета цирковым — это уж вы, батенька, того… Завираетесь, простите за грубость.

Товарищ прокурора Голубев прежде всего распорядился установить в служебном кабинете Колычева еще один стол для себя и потребовал папки с бумагами по убийствам женщин.

Был Голубев, вопреки обыкновению, трезв, но страшно мрачен и, судя по некоторым признакам, мучился от похмелья. Листая документы, морщился и раздраженно делал пометки на листочке бумаги.

Иногда он позволял себе язвительные замечания — ему не нравились ни протоколы осмотра места преступления, составленные следователем, ни медицинские протоколы вскрытия, ни протоколы опроса свидетелей.

— Мне не всегда понятны соображения, которыми вы руководствовались при ведении дела, Дмитрий Степанович, — произнес наконец Голубев. — Надеюсь, вы отнесетесь к этому без обид, я говорю лишь в интересах дела, к расследованию которого я привлечен по распоряжению господина окружного прокурора. Вот, например, в протоколе указано…

Голубев стал раздраженно листать бумаги в папке, сверяясь со своими записями, но никак не мог найти нужный документ.

— Указано тут… Где же этот чертов лист? А впрочем, — он достал из кармана серебряные часы-луковицу и взглянул на циферблат, — прервемся, время обеденное. Я схожу перекусить и выпить рюмочку, меня что-то простуда забирает. А после мы обсудим все замечания. У меня тут появился ряд вопросов, пока я знакомился с материалами… Не в обиду вам, Дмитрий Степанович, будь сказано, не все в деле гладко. Вы, конечно же, человек старательный, весьма старательный, но опыта не хватает. Навыка пока у вас нет. Значит, договорились? Отобедаем, горло промочим — и за дело!

С обеда Голубев не вернулся. Колычев предположил, что у товарища прокурора после «рюмочки от простуды» начался очередной запой и в ближайшие три-четыре дня следствие будет идти как прежде, без всякого прокурорского надзора. Что ж, это было только на руку судебному следователю…

Глава 16

Пользуясь вновь обретенной безнадзорностью, Колычев вызвал для беседы Прасковью Губину, племянницу сторожа Евсея Губина. Прасковья служила когда-то горничной в доме Новинских, еще при старой хозяйке, и проходила свидетельницей по делу об убийстве Матильды Генриховны. Дмитрий Степанович понимал, что давно пора было с ней поговорить, но все как-то откладывал за текущими делами. А что оставалось — только-только соберешься вызвать Губину (которую, собственно, и свидетельницей по делам, находящимся в производстве, считать нельзя), а тут глядь — новый труп найден…

И все же, если уж держать в числе подозреваемых Евгения Новинского, то побеседовать с Губиной о том давнем убийстве Матильды Новинской, да и вообще о жизни в их доме необходимо.

Прасковья страшно боялась идти к следователю, и Колычеву пришлось обратиться за помощью к Дусе Мищейкиной, Васькиной пассии.

Дуся вместе с Прасковьей состояла в штате прислуги «Гран-Паризьен», лучшей городской гостиницы, и по работе была хорошо знакома с Губиной. Судебный следователь, хозяин Дусиного жениха Василия, казался девушке совсем не страшным, а добрым и веселым.

Она втайне мечтала, что Васин барин когда-нибудь женится и пригласит ее в свой дом горничной — женатому-то господину потребно больше прислуги, чем холостому, а как начнут новую прислугу нанимать, Василий за Дусю словцо и замолвит. И почему бы следователю не нанять на место горничной именно ее? Тогда Вася и Дуся тоже смогут пожениться, жить в одном доме и служить вместе. Вот было бы счастье!

А уж барин-то Колычев — такой хозяин, что поискать, другим не чета. Не злой, не жадный, не придирчивый, за разбитые тарелки у Васи из жалованья не вычитает, к праздникам наградные выплачивает, работой не слишком грузит… В таком доме служить — одна радость!

Дуся всячески старалась угодить молодому следователю и понравиться ему — авось вспомнит, как женская прислуга станет нужна. Она уговорила Губину не бояться и пошла к Колычеву вместе с ней.

Дмитрий Степанович предложил женщинам чаю, вел себя приветливо, шутил, улыбался, и Прасковья постепенно оттаяла и стала довольно подробно и откровенно отвечать на его вопросы.

Сначала Дмитрий не видел большой разницы между ответами Прасковьи, записанными в давнем протоколе по горячим следам, и сегодняшними, разве что какие-то мелкие незначительные детали с годами забылись. Но постепенно выяснилось, что тогда Губина кое-что утаила…

— Это ж была такая страшная картина, господин следователь, словами передать невозможно — барыня на кровати мертвая, вся в кровищи… Все постельное белье залито, и даже на пол лужицы натекли… Мне аж дурно стало… И испугалась я очень — на помощь надо звать, за полицией бежать, а на кого они подумают? Ясное дело, на меня. Меня барыня-покойница не любила, бывало, накричит, из жалованья вычтет, а то и пощечин надает. Оно, может, и за дело, я тогда молодая была, нерасторопная, всякое случалось — то чашку ее любимую севрского фарфора разобью, то кружево на блузе присмолю утюгом. А барыня была суровая! Но говорила всегда: «Наказания без вины не бывает!» и наказывала.

Один раз кольцо у нее дорогое пропало, так она меня в участок отправила и под арестом держала, пока кольцо не нашлось. И все про это знали… Я тогда так боялась, что меня за убийство засадят, скажут, отомстить хозяйке за свои обиды решилась… Но, слава богу, на меня не подумали. А я как вошла в ее спальню, как увидела… Стою над хозяйкой покойной, плачу и думаю: все, жизнь моя загубленная. И тут смотрю, пеньюар барынин шелковый на полу валяется весь изгвазданный, мятый и следы на нем, ну такие, — Прасковья запнулась, помолчала и залилась краской, — ну, семя на нем мужское… Неужто, думаю, барин с барыней вечером баловались, до того, как он в гости к соседям ушел? Странно оно очень, Матильда-то Генриховна была характерная и строгая, бывало, неделями мужа до себя не допускала, от прислуги такое не скроешь.