– Давай, – говорит Нина и смотрит на экран маленького прибора, похожего на осциллограф. На экранчике горбом взметнулась светло-зеленая яркая линия и медленно поплыла в сторону.
– Тридцать пять и пять… Можно считать тридцать шесть сотых, – говорит Нина.
– Хорошо. Я сейчас поднимусь, – отзывается голос Кудесника.
32
Вечер. В кабине космонавтов включен свет. В одном кресле – Нина, в другом – Борис. Голос Маевского:
– Внимание!
Снова с быстротой змеи прыгнула, выгнувшись, светящаяся линия и поплыла…
Кудесник и Нина молчат.
– Ну что? – спрашивает голос Маевского. Кудесник отрывает взгляд от экранчика и говорит микрофону:
– Юра, быстро проверь все контакты и сопротивления на клапанах: 12-2, 13-2, 17-2 и 18-2. Проследи, прощупай пальцем все провода к этим клапанам, начиная от главных запорных первой ступени…
– Но Егоров уже смотрел, – говорит голос Маевского из репродуктора.
– Посмотри еще раз. Только быстро. Юрка Маевский сделает все точно. Проверит контакты и сопротивления проверит. И прощупает провода. Он, наверное, уже начал это делать. Юрка Маевский знает, что ничего там не обнаружит. И он, Кудесник, тоже знает. Егоров смотрел и ничего не нашел. И он не найдет. Но Юрка все проверит: "А вдруг!" Именно Юрка проверит лучше всех: педантично и неторопливо.
У него ясная и холодная голова. Даже сейчас холодная и ясная. Он понимает, что сейчас здесь, на стартовой, решается задача со многими неизвестными. И он решает одно уравнение за другим, срывает с неизвестных маски. Одну за другой. Он, Кудесник, знает, что Юрке ничего не надо объяснять, ему все ясно. Все так же ясно, как ему самому. И он не сделает сейчас лучше, чем сделает Юрка.
Замечательно, что есть Юрка!
– Ну, как там? – спрашивает Кудесник.
Репродуктор молчит.
Кудесник отодвигает микрофон, оборачивается к Нине.
– Хочешь вафли?
– Хочу.
Борис протягивает начатую пачку. Нина берет, но не ест.
– Боря, в чем же дело? Почему такое запаздывание? Борис молчит. Потом говорит:
– Иди поспи. Мы справимся. Тебе надо отдохнуть.
– Ты же знаешь, что я не пойду, – просто говорит Нина.
Борис опять молчит, потом вдруг его словно прорвало:
– В огромной отличной машине есть какая-то зараза, микроб, который гадит!! И мы, как идиоты, не можем эту падаль отыскать!!
– Не ругайся, – устало говорит Нина. – Помнишь, как советовал Игорь: "Никому не рассказывай о своих горестях: друзей это опечалит, врагов – развеселит…" Борис улыбается, пододвигает микрофон.
– Ну, как там?
– Все в порядке, – глухо отвечает голос Маевского.
– Если и дальше все будет в таком порядке, мне лучше спускаться отсюда без лифта, вниз головой, – мрачно говорит Кудесник.
– Когда надумаешь, сообщи. Я позову Баха. Пусть посмотрит, на что способен наш простой советский инженер! – Голос у Маевского совсем другой, веселый голос.
33
Ночь. Ярко освещённая прожекторами стартовая площадка. Бахрушин и Кудесник внизу, у подножия ракеты.
– Сейчас мы с Маевским проверим, не замыкает ли на корпус в девятом отсеке, – говорит Кудесник, – а Бойко с Ширшовым – изоляцию первой ступени. Если там все в порядке, снимем реле на стабилизаторе частот, посмотрим, может быть, это оно барахлит. Теперь уж не знаешь, на что и думать…
– Хорошо, давайте так, – говорит Бахрушин. – А где Нина?
– Она заснула… Там, – Кудесник ткнул пальцем в небо. – Вторые сутки, Виктор Борисович.
– Хорошо. Надо найти. Надо найти! – Бахрушин говорит это уже не Борису, а самому себе…
Маленькая комната. Стол, кровать, три стула. Бахрушин за столом склонился над огромной электрической схемой. В углу схемы синеет штамп "Совершенно секретно".
Бахрушин разглядывает схему, что-то аккуратно помечает в блокноте, по пунктам:
1, 2, 3… Вдруг замирает в радостном оцепенении, как охотник, завидевший зверя.
Но тут же бросает карандаш. Зверь оказался гнилым пнем. Он подходит к окну, достает баночку растворимого кофе, насыпает три ложки в чашку и заливает кипятком из термоса. Но не пьет, ставит чашку на подоконник. И снова берет карандаш, снова разглядывает схему…
34
Над степью занимается утро. Стартовая площадка. На разных этажах огромной монтажной башни фигурки людей. Человек двадцать. Все то же, словно и не прошли еще одни сутки.
– Внимание, – говорит Кудесник в микрофон.
– Тридцать шесть сотых, – отвечает голос Нины.
35
Главный Конструктор был крут и не всегда справедлив. Но Бахрушин понимал: другим быть на его месте трудно, если не невозможно. Он давно знал Главного. Задолго до того, как он стал Главным. Когда-то, молодыми авиационными инженерами, они начинали вместе. Потом их пути разошлись на многие годы. Это были очень трудные годы для Степана. Он дрался за ракету. Дрался с начальством и коллегами, с высокопоставленными чиновниками в наркоматах, дрался с теми артиллерийскими генералами, которые ни о чем, кроме ствольных орудий, и слышать не хотели.
Однажды он рассказывал, как один из них кричал ему в лицо: "Идите на игрушечную фабрику! Там ваше место! А нам эти фейерверки не нужны!"
Сейчас, когда Степан победил, Бахрушин часто думал о той огромной вере, стойкости, мужестве; великом оптимизме коммуниста, которые нужны были, чтобы победить. Очень не просто и не легко далось все, что было теперь у Главного: опытные заводы, конструкторские бюро, полигоны, ракетодромы, звезды Героя, странная бесфамильная слава… Теперь он Главный, он командует огромной армией, много лет находящейся в беспрерывном и напряженном наступлении. Бахрушин знает, как Степан умеет командовать, как умеет он заставить людей работать. Люди, преданные делу, и не чувствовали, что их "заставляют". Но немало было и таких, которые чувствовали. Очень хорошо чувствовали…
Бахрушин уважал Степана за прямоту и принципиальность. Главный нигде и никогда не "финтил", не поддакивал. Он очень редко и как-то вроде бы неохотно ругался, но умел с удивительной быстротой найти в минуты гнева самое злое и меткое слово.
Человек дергался от этих слов, будто на него брызгали кипятком. Это не скоро забывалось. Может быть, он и не ругался именно потому, что любая брань безлична и скоро забывается. А он хотел, чтобы люди не забывали о своих проступках. Не забывали, чтобы не повторять их.
Главный не боялся доверять людям, потому что знал, что люди дорожат его доверием. Нельзя сказать, что он не прощал ошибок, как нельзя сказать, что он их прощал. Наказание измерялось, как ни странно, не последствиями того или иного промаха, а причинами, вызвавшими его. Бахрушин твердо знал, что сейчас, вот в эти трудные минуты, Главного не столько беспокоит то, что произошло в ракете, сколько почему это произошло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
