– Я бы сама стала ее учить…
– Ты научишь…
– Когда ты еще бегал голопузым цыганенком, я уже выступала на Бродвее!
– Окстись, Глэдис, мы ровесники!
– О чем говорить! Сразу видать: она ваша – дикая, цыганская кровь.
– Ага, с такими глазами…
– А что глаза? Ты погляди, Яша, как она танцует. Ты такого вообще никогда не видел.
– А петь может? У Ляли был редкостный голос…
– Может и петь. Не как Ляля, конечно, но если учить…
– Ладно, Глэдис, мы посмотрим и послушаем девочку. Но я тебе ничего не обещаю. Кроме одного: если она окажется непригодной для хора, мы можем отправить ее в табор Лялиных родителей. Они сейчас кочуют где-то в Пензенской губернии. Там девочка выйдет замуж, будет жить нормальной цыганской жизнью…
– Щазз! Я лучше из нее акробатку сделаю!
Люша смеялась. Яша с сомнением слушал ее странный смех. Он хорошо помнил певицу Лялю Розанову. Эта девочка… Да, она, вне всякого сомнения, похожа на мать… Но все же что-то в ней есть бесконечно чужое и, пожалуй… опасное. Хоревод испытывал противоречивые чувства. Ему почти хотелось, чтобы девочка оказалась бездарной, и одновременно цепляло за душу какое-то тянущее любопытство. Крещенный в православие, Яша решил назавтра сходить в любимую им церковь Илии Пророка, что под Сосенками на Воронцовом поле, помолиться и поставить свечку.
Аркадий вышел из дома своей старшей сестры Марины. Оглянулся. Старый дом радовал глаз – деревянный, теплый, розовый, с белой колоннадой по фасаду. Потом шел вдоль Поварской улицы, тупо смотрел на пробивающуюся между камнями свежую зеленую травку и пытался осознать или хотя бы почувствовать – весна. Слегка шатало от обилия съеденного и выпитого (Марина была типично московской хлебосолкой и к тому же отчего-то полагала коренастого и весьма упитанного младшего брата вечно недоедающим). Диссонансом и мутью кружился в голове безрезультатный политический спор с Марининым мужем. Октябрист, редактор и почти владелец «Голоса Москвы», баллотировался в Первую Государственную думу. Не был избран, теперь обвиняет Думу в левизне, а всех остальных, включая государя, – в недостаточном закручивании гаек. Пугает чем-то неопределенным, что надо понять так: избрали бы его, Владимира Петровича Коновалова, – все в империи было бы в абсолютном порядке. Марина, наоборот, мирно успокоена – в России наконец есть Конституция и Дума, беспорядки кончились, торгуют магазины, ходят поезда, работают фабрики и университет – что еще надо? Если бы знала, что братик – член РСДРП и принимал в декабрьском восстании самое непосредственное участие, небось аппетит бы потеряла со страху.
Пытался определиться сам с собой, честно сформулировать свои теперешние взгляды на происходящее в России. Как всегда, ничего не выходило. Очередной раз позавидовал Луке Камаричу, который к политической и прочей жизни относился, по видимости, легко.
Недавно побывал-таки у него в гостях. С изумлением невероятным обнаружил, что в квартире, которую Лука снимает на паях с приятелем, конспиративно собирается чуть ли не московский комитет левых эсеров. Причем обстановка в их кругах, несмотря на поражение революции, самая деловая. Обсуждали своевременную доставку прокламаций, стачку на заводе типографских машин, арест партийного студента-агитатора и деяния, потребные для смягчения его участи, редактуру передовой статьи в газету «Рассвет», ответ на письмо какого-то подмосковного крестьянского братства. За всем этим угадывались (на более глубоком уровне конспирации) дела более серьезные и даже кровавые. Нешуточно поразило Аркадия совпавшее с его визитом и явно незапланированное явление на пороге эсеровской квартиры какого-то бледного ярославского паренька в косоворотке: «Не спрашивайте, товарищи, как я адрес узнал. Но сил больше нету гнет терпеть, возьмите меня в террор. Убью и умру за революцию со счастьем и песней. Я уже делом проверен, казака у нас на фабрике порешил, обратного хода мне все равно нет…» Мысль, что именно Камаричу и его сподвижникам (а не Адаму Кауфману и психиатрам!) придется что-то решать с этим человеком, вызвала у Аркадия внутреннюю дрожь.
Если социализм не в теории (здесь Аркадий искренне приветствовал и разделял каждую запятую), а на практике – это всегда вот так, как он видел на Пресне и вот в таких юношах (или еще хуже?), то, может быть, права Марина и не надо никакой революции? Просвещение, благотворительность, постепенное развитие демократических институтов…
Тут же отчего-то вспомнил маленькую ножку хитровской Люши с нарывом на пальце, ее же – в своей кровати в обнимку с куклой и, отгоняя неуместные воспоминания, как ходил недавно по фабричным квартирам на предмет дезинфекции и предотвращения эпидемий кишечных заболеваний вместе со счетчиком статистического бюро. Картины открывались ужасающие. На влажных стенах круглый год растет мох и даже грибы. При входе в комнату кажется, что попал в отхожее место, до того сильно зловоние. Потолок покрыт плесенью, темно, просачиваются нечистоты из помойной ямы, вместо кроватей – три доски на деревянных козлах. В каморке на три койки живут тринадцать человек, все дети, естественно, больны… Стоимость койки три-четыре рубля в месяц. Ежемесячная зарплата рабочего в текстильном (ведущем для Москвы) производстве пятнадцать – двадцать рублей. Это не считая штрафов. Статистик сказал, что таких коечно-каморочных фабричных квартир только по Москве шестнадцать тысяч сто сорок. А по России? Сколько придется ждать плодов просвещения и благотворительности? Сколько детей и поколений до того умрут или будут влачить безрадостное, больное, хуже звериного существование?
Нет, пожалуй, революция все же нужна. Свежий ветер быстрых общественных преобразований, осуществленных пролетариатом под руководством бескорыстных образованных людей, просто сметет все эти трущобы с лица земли, и на их месте освобожденный от гнета народ воздвигнет…
– Дохтур! Дохтур! Постой!
Аркадий огляделся. Улица казалась пустынна, только стучали по брусчатой мостовой колеса бочки водовоза. Парень-водовоз подставлял плоское лицо солнышку, бессмысленно улыбался весне и напевал вечную цеховую песенку:
Удивительный вопрос:Почему я водовоз?А потому что без воды —И ни туды и ни сюды!
Не он же звал?
В этот момент с задка бочки соскочил мальчишка-оголец и, хлюпая разваливающимися на ходу ботинками, подбежал к Аркадию.
– Я Алешка, помнишь, ты мне еще мазь от парши давал?
– Гм, допустим, помню… И что ж теперь?
