(В последний раз я принимала что-то посильнее «тайленола», когда училась в средней школе, после того как мне удалили зуб мудрости. Я припомнила фруктовое мороженое на палочке, на котором жила целую неделю, но не смогла вспомнить, как на меня подействовало лекарство.) Не был ли у Дженни чуть остекленевший, заторможенный взгляд? Не была ли ее речь чуть невнятной?
В последнее время она слегка похудела, временами, возможно, была немного рассеянной. Но не похоже, чтобы она принимала наркотики, даже если называть вещи своими именами – ни по воскресеньям, ни в любое другое время.
Более того, я не могла представить, чтобы такой идеально воспитанный, всегда держащий себя в руках человек, как Дженни, злоупотреблял болеутоляющими средствами. Принимать их? Конечно, я знала, что эндометриоз приносил ей адские мучения, хотя у меня всегда создавалось впечатление, что ей хватает назначенных ибупрофена и гормонов. Если она переключилась на выписанные врачом болеутоляющие, почему она не сказала об этом мне? Может быть, проблема обострилась внезапно? Может быть, Дженни стыдилась того, что нуждается в чем-то более сильном, чем лекарства, которые продают без рецепта? Я знала, что она терпеть не могла принимать таблетки.
По крайней мере, так она говорила мне.
Я могла бы подумать, что она не нарочно умолчала о том, что принимает обезболивающие, если бы не бессовестная ложь о ее так называемом счастливом браке.
Не считая намека на то, что Мэтт не поддерживал ее, и то в последний день, когда я видела ее, Дженни никогда не давала ни малейшего повода заподозрить, что жизнь в их блестящем раю полна треволнений. Она терпеть не могла его частые отлучки, но она вела себя так, словно это было неизбежностью в их жизни, а не следствием глубокого разрыва между ними.
В течение всего нескольких часов на смену того, что, как мне казалось, я знала о Дженни, пришли знаки вопроса и неуверенность.
Я опрокинула стакан до дна. Остатки вина, стекая с языка, обожгли мне горло. Я чихнула и закашлялась, отчего у меня защипало в носу, а глаза, все еще мокрые от слез, повлажнели еще больше.
Когда я наконец откашлялась, я сползла со стола и поставила стакан в посудомоечную машину, потому что оставить его в раковине значило бы создать для себя в два раза больше работы. Потом я поднялась наверх и снова легла в постель рядом с Санджеем, который по-прежнему пребывал в нокауте. Небо, должно быть, прояснилось, потому что сквозь шторы в комнату струился лунный свет. Я покрепче зажмурилась, стремясь погрузиться в темноту.
Но спустя несколько минут глаза, как по команде, раскрылись, я никогда быстро не засыпала. Перевернувшись на бок, а потом на живот, я попыталась осознать истину.
Дело было именно в том, что я рассказывала Дженни почти обо всем, а она, как оказалось, не рассказывала мне ничего. Я все еще испытывала злость, но теперь она соперничала с разочарованием и стыдом от того, что я была наивной, думая, что она откровенна со мной до конца. В самом деле я чувствовала себя такой подавленной, как никогда, и это было нелегко для той, кому собственная мать сказала, что недостаточно любит ее для того, чтобы оставаться рядом.
В последний раз, когда я видела Дженни, она встретила меня словами о катастрофе. Возможно, она ничего не подразумевала под этим.
А возможно, подразумевала. А я отреагировала так же, как Санджей, когда тот притворяется, что обращает на меня внимание. «Ты замечательно выглядишь».
Глава 8
На следующее утро я проснулась на том месте, где обычно спит Санджей, а он уже встал с постели. В панике я бросила взгляд на будильник. Было начало десятого, что означало, что я опаздывала на… все.
Потом я вспомнила, почему так проспала и что вчера осознала, и паника превратилась в ужас.
Перекатившись на другую сторону кровати, я нашла на полу телефон, чтобы послать письма Иоланде и Рассу. Я не могла собраться с силами, чтобы написать о том, что произошло, потому ограничилась словами «чрезвычайная ситуация», полагая, что Расс сообщит Иоланде то, что ему было известно. Вероятно, в этот момент он представлял проект Джорджу Блатнеру, что по некоторым причинам было довольно проблематично: дело было не только в том, что когда-нибудь Расс попросит меня об услуге, но и в том, что благотворительный взнос Блатнера нужен был мне для того, чтобы мою зарплату повысили чуть больше, чем на три процента, когда в сентябре я приду на переаттестацию. (Цена за балетный класс Стиви снова вознеслась, будто сам Господь Бог, а Майлз осенью собирался заняться футболом, для чего требовалось не менее трехсот долларов на запись и экипировку, из которой он вырастет еще до конца сезона. Плюс к тому нашему водонагревателю жить осталось недолго.)
Вытянув из комода майку и шорты, я надела их. Повышение зарплаты, внешкольные занятия, горячий душ, какое это все теперь имеет значение? Дженни умерла.
Санджей, сидя за кухонным столом, печатал на своем компьютере.
Вероятно, я ожидала, что он вытирает слезы, склонившись над упаковкой бумажных носовых платков, потому что, когда я увидела его стучащим по клавиатуре, во мне разгорелась злость.
– Ты работаешь? – спросила я, входя в комнату.
Он поднял на меня глаза и быстро опустил крышку ноутбука.
– Уже нет.
– Но ты работал, – сказала я. – Как ты способен сосредоточиться в подобный момент?
– У меня было немного времени, и я подумал, что могу использовать его.
В любой другой день я наградила бы его золотой звездой за трудоспособность. Я потерла свои опухшие глаза.
– А где дети?
– В лагере. Я только что отвез их туда.
Я была бы рада, если бы это не напомнило мне о том, почему в такое время я все еще дома.
– Спасибо… Ты… – У меня дрогнул голос.
– Видел Сесили? – сказал он.
Я кивнула.
– Нет. И я не сказал вожатым о том, что случилось. Полагаю, что они не знают.
– Полагаю, что еще никто не знает, – сказала я. «Мне нужно было бы сказать Джэл и Соне. И нашей парикмахерше – моей парикмахерше», – подумала я, и меня пронзила печаль.
– Я сварил кофе, – сказал он.
Он никогда не варил кофе, я всегда пилила его за это. Но это было похоже скорее не на победу, а на напоминание о том, что в этот день все не так.
– Спасибо, – сказала я.
Он пошел и достал кружку из буфета, которую протянул мне.
– Как ты себя чувствуешь? – мягко спросил он.
Наливая
