жизнь без матери отнюдь не легка даже для ребенка, которому доступно все.
То есть я могла бы незамедлительно предпринять шаги к тому, чтобы она избежала судьбы, похожей на мою, или, по крайней мере, я могла бы убедить себя в том, что разобралась с этой конкретной проблемой. Потому что все, что сейчас происходило, было связано с ней. Это было равносильно тому, что узнать, что одна из твоих подруг больна. Раком груди? Значит, пора записаться на маммографию. Раком легких? Фу, слава богу, ты никогда не курила.
Я тряхнула головой, чтобы отогнать от себя последнюю мысль. Была ли я в шоке или нет, в такой момент, как этот, мне совсем не хотелось отвлекаться на нее.
Мэтт снова вошел в дом.
– Теперь я хотел бы забрать Сесили. Ты можешь отвести меня к ней?
– Конечно.
Я повела его в комнату Стиви, где Сесили сидела, свернувшись в клубок у подножия кровати. Подхватив ее на руки так, словно она была не тяжелее, чем кукла, Мэтт поцеловал ее в лоб. При тусклом свете лампы, которую Сесили попросила меня не выключать, я увидела, что она изо всех сил старается не разрыдаться.
– Папочка, – еле слышно произнесла Сесили, а потом закрыла глаза и заснула.
– Я заеду завтра, – быстро проговорила я, открывая перед Мэттом входную дверь. – Или на неделе… или в любое другое время. Прошу тебя, обязательно сообщи нам, чем мы можем помочь. – В одну секунду я снова переключилась на режим планирования. Мэтту и Сесили потребуется поддержка. Много поддержки. Нужно будет все организовать – похороны, прощальную церемонию, если Дженни будет погребена в Калифорнии, поближе к родственникам. (Будет ли она погребена? У нас никогда не заходил разговор об этом.) Я могла бы помочь с организацией перелета. Нужно было сообщить эту ужасную новость друзьям и знакомым. В конечном счете, будет поток писем по электронной почте и комментариев в социальных сетях, на которые придется отвечать.
Едва Мэтт ступил за порог, как я добавила:
– Мэтт? Что ты имел в виду под «серьезными проблемами»?
Он повернулся ко мне вместе с Сесили, по-прежнему сжавшейся у него на руках.
– Ты правда не знаешь?
Я покачала головой.
– Это была передозировка.
– Что ты сказал? – Мои мысли снова приняли то же направление, с которого только что свернули. Неужели она покончила жизнь самоубийством? Нет, это все-таки невозможно. Не стала ли она опять принимать транквилизаторы?
Мэтт поднял вверх палец. Потом он понес Сесили к машине, устроил ее на заднем сиденье и тихо закрыл дверь. В отблеске уличных фонарей я видела, что Сесили, все еще спящая, повалилась на бок.
Засунув руки в карманы и ссутулившись, Мэтт направился обратно ко мне. Потом, вскинув голову, он посмотрел мне в лицо и сказал:
– У Дженни передозировка обезболивающих.
Я отпрянула, словно он ударил меня.
– Она не принимала обезболивающие.
– Принимала, – сказал он. – Их выписали от эндометриоза. И она проглотила их слишком много.
– Я не понимаю. Я думала… я думала, что гормоны, которые она принимала, помогли ей. Она говорила, что чувствует себя лучше.
Он медленно покачал головой.
– Ненамного лучше. Или, возможно, она пыталась унять боль совсем другого рода.
Земля ушла у меня из-под ног.
– Что ты имеешь в виду?
Мэтт зажмурился. Открыв глаза, он заморгал.
– Так об этом она тебе тоже не говорила?
– Нет, – прошептала я.
Мэтт поднял глаза к небу, оно было темным и облачным.
– Наш брак был катастрофой. Так продолжалось уже несколько лет, но Дженни не призналась бы в этом ни единой душе. А я, вместо того чтобы сказать ей, что нам нужно посмотреть в лицо реальности и решить наши проблемы, я просто уезжал из дома. – Из его груди вырвалось сдавленное рыдание. – Теперь она мертва.
Глава 7
После ухода Мэтта я в два глотка выпила еще один бокал вина. Потом рассказала Санджею о том, что сказал Мэтт, и, убежав в ванную, расплакалась, включив воду, чтобы не разбудить детей и никоим образом не дать понять Санджею, что он должен прийти и успокоить меня. Он бы успокоил. В этот момент мне не хотелось, чтобы кто бы то ни было прикасался ко мне или заговаривал со мной. Я хотела остаться в том состоянии, в котором пребывала: в одиночестве.
Выплакавшись и исчерпав себя, я потащилась в спальню, бросила платье на пол и забралась в кровать в бюстгальтере и трусиках. Санджей, который уже переложил Стиви обратно в ее комнату, лежал неподвижно, вытянув руки вдоль тела.
– Я правда представить себе не могу, – сказал он.
– Да, я тоже. – Я просто пыталась говорить бесстрастно, но слова, словно дротики, срывались у меня с губ, со злостью рассекая воздух.
Не рано ли начинать кружить по стадиям скорби? Не говоря уже о том, насколько неуместна злость при такой трагичности ситуации?
Но я была зла. Я была так зла, что мне хотелось кричать. Как могла Дженни так много скрывать от меня? Я бы помогла ей.
Внезапно я поняла, почему Мэтт сказал мне тогда эти слова, ведь я думала о том же: «Я могла бы это предотвратить».
– Пенни, мне правда жаль, – сказал Санджей.
Просунув левую руку под одеяло, он дотронулся до меня. Я позволила его пальцам задержаться на несколько секунд на моем запястье, прежде чем перевернуться на живот.
– Спасибо, – сказала я в подушку. – Спокойной ночи.
– Пен… – тихо сказал он.
Я не ответила.
Было время, когда я держалась за него, как матрос за мачту при шквалистом ветре, и он еще крепче прижимал меня к себе, отчего я чувствовала себя в безопасности.
Но за годы брака что-то изменилось в наших отношениях, особенно за последние два или три года. Из любовников мы превратились в лучших друзей, в соседей по комнате, которые изо дня в день раздражают друг друга. Если быть честной с самой собой, то чаще всего мне казалось именно так.
Отчасти причиной того, что мы постепенно замыкались в себе, был стресс, это я понимала. Достаточно было подсчитать наши еженедельные расходы, как у меня подскакивало давление, и это еще до того, как я вскрывала квартальный отчет по нашему пенсионному счету, в котором мне напоминали о том, что мы накопили примерно одну десятую от рекомендованной суммы для тех, кто на пороге своего сорокалетия не желает работать до тех пор, пока им не стукнет по сто три года. В связи с этим жилось Санджею со мной несладко. В ответ он расстреливал меня
