Фалах. — Я просил Розу стать моей женой.
— Это уже по-мужски, — лицо отца посветлело, — это уже хорошо.
— Да какое это сейчас имеет значение, отец?
— Большое, сынок, большое. Вот, если бы… — Он не договорил — во двор с шумом и криком втянулся утиный выводок. — Вот ненасытные! Уже проголодались!
И отец выбежал из домика дать уткам корм. Возле корыта виляла хвостом соседская собака.
— У, паршивая, — замахнулся на нее поленом отец, — только и караулишь, как бы поживиться за счет уток.
Собака отбежала в сторону, беззлобно рявкнув, свое дело она знала.
— Что уткам ни налью, половину съедает пес проклятый, — пожаловался Фалаху отец. — Весь в хозяина, тот тоже все за чужой счет норовит в рай попасть.
Беспородный пес тянул носом вкусный воздух, вилял пушистым хвостом, умильно поглядывал в сторону уток умными карими глазками, но подойти не решался.
— Живая душа, — сказал Фалах, — можно было бы и приветить собаку, небось, не объела бы наших уток. Без собаки и дом не дом.
— Это уж точно, — недобро усмехнулся отец, — без собаки какой дом. Только мне и одной хватит — твоя матушка на меня всю жизнь лает.
Отец испуганно оглянулся, не слышит ли ненароком его жена, приложил палец к губам и, осторожно ступая, принес из чулана большого дома бутылку водки и кругляшок казылыка. Махнув сыну головой, отец повел его в сад, запер калитку. В саду, где стояли ульи, царил неповторимый аромат смородины, мяты, липы, пахло разноцветьем трав. В пронизанном солнцем безветренном теплом воздухе гудели трудяги-пчелы. Фалах замахал руками.
— Не суетись, сынок, — сказал отец, — так ты их только разозлишь. Ты их запахом привлек непривычным, вот они и любопытствуют. Я их сейчас дымком отважу. — И отец зажег дымарь.
Пчелы отстали. За густыми зелеными ветвями показался маленький, словно игрушечный, домик в одну комнату. Там стояла резная деревянная кровать, две тумбочки, круглый раздвижной столик, стулья. Все это Фалах видел впервые.
— Это когда же ты успел построить, папа? — удивился Фалах.
— Да третий год, как стоит. Неужели ты не видел?
— Так ведь в прошлом году я всего-то на два дня приезжал, в сад и не заходил. А здесь у тебя хорошо, уютный уголок!
— А как же иначе, здесь и должно быть хорошо. Я ведь этот домик для тебя и будущей невестки готовил.
— Домик приготовили, а невестку прогнали! — Фалах сжал зубы.
— Не надо, сынок, не говори так, никому не говори, нигде не говори… Ты ведь знаешь, я здесь не виноват, я что… — Отец достал из тумбочки стограммовые стаканчики, наполнил их, подвинул один Фалаху.
— Ты как? Потребляешь иногда? Немного да изредка можно, я полагаю, ничего страшного, если в меру. Но если не пьешь, не надо, не настаиваю, в общем штука бесполезная. Я и сам только по случаю…
Фалах в свои студенческие годы, что называется, прикладывался к рюмочке. Друзей было много, и его звали в гости, и к нему приходили. Просто так не пили, конечно, но событий за год набиралось немало — дни рождения, дни стипендии, праздники. Словом, практика была, благо в деньгах нужды он не знал: и стипендию получал, и отец с матерью вместе и порознь присылали, желая, чтобы сын ни в чем не нуждался. Фалах не отказывал себе в удовольствии иной раз и в ресторане посидеть. Пьяных он не любил, и чувство меры ему никогда не изменяло, но при отце он пить не стал.
— Ты, отец, выпей, раз уж налил, а я как-нибудь в другой раз. Не до водки мне. Ты так и не сказал ведь, что дальше, как с Розой быть?
Отец махом опрокинул стаканчик, отрезал кусок казылыка себе и Фалаху.
Казылык. Первый курс… Неля…
Отец жевал казылык и молчал. Наверное, он и сам не знал, что ответить сыну, и водка не помогала найти выход. Отец налил бы себе еще, но Фалах не составил ему компании, а одному пить было неловко.
— Значит, предложение сделал ты, сынок, а она согласилась?
— Ну, отец, сколько же можно об одном и том же?!
— Тише, тише, сынок, спокойнее. Сколько можно, спрашиваешь? Сколько нужно, отвечаю. — Отец говорил и так медленно, а после выпитого стаканчика его язык стал ворочаться еще медленнее. — Мы с матерью тебе не чужие, мы тебя вырастили, на ноги поставили, выучили. Сколько бессонных ночей у твоей кроватки провели, сколько сил на тебя положили. Один ты у нас, все для тебя. Твое счастье — наше счастье, сам понимаешь. А счастье твое от того теперь зависит, кого ты в жены взял. Я потому тебя так подробно и спрашиваю, чтобы понять — ты ли ее выбрал, или она тебя. Ты выбрал — молодец, если на то твоя воля, а уж если она тебя одурачила, дело дрянь, как говорится, тут в жизни может обернуться по-разному. Вот я, к примеру. Или мать твоя, к тому же примеру. Ведь неладно мы с ней живем, сам, поди, замечал. На людях мы, конечно, голуби, только что не воркуем, а любви нет, нет любви, сынок. Что и говорить, мама твоя женщина видная и красивая, и на дело спорая, но доведись мне сейчас вернуть мои годы молодые, на ком бы я, пожалуй, женился, а? Не угадаешь. На матери Розы твоей я бы женился, на Райхане, да. Она, конечно, не такая деловая, как твоя мама, и не было бы у нас с ней ни машины, ни огромного дома, словом, жили бы мы поскромнее, это точно, но зато счастья душевного у меня было бы больше, это тоже точно. А что про нее другой раз сплетни плетут, так я виноват. Да, я, сынок. Скромнее девушки, чем Райхана, я в молодые годы и не припомню в нашей деревне. Любила она меня, умереть, как говорится, за меня была готова. И я за нее, скажи мне, готов был и в огонь и в воду. Но встала между нами матушка твоя, и пошло все наперекосяк. Я-то женился, а у Райханы всякое доверие к людям потерялось. Все мужики одинаковые, решила, вот и привечала их. А кто, разобраться, в этом виноват? Я, сынок…
Отец все же не выдержал, налил еще рюмку, выпил и с куском казылыка выскочил из домика посмотреть, не подслушивает ли их разговор жена. В саду гудели пчелы. Жена из дома, видимо, не выходила.
— А ты, сынок, — сказал отец, вернувшись, — ты не будь безвольным, как я. Уж если встретил хорошую девушку, полюбил ее, не теряй! И вот тебе
