Наконец храп прекратился и девушка почувствовала на себе пристальный, полный жалости взгляд Луизы.
Ее жалость к Мари-Лор и ее грехам было бы труднее переносить, даже не совершав их, чем похотливые, разнузданные предположения остальных.
Мари-Лор напомнила себе, что смысл ее ночных посещений комнаты Жозефа и состоял в том, чтобы создать такое впечатление. Она старалась убедить себя, что от них будет мало толку, если хотя бы один человек узнает правду.
Она посмотрела в лицо Луизе. У Луизы были большие светло-голубые глаза, обрамленные длинными черными ресницами. Если бы ее лицо не искажала заячья губа, она была красавицей. Выражение этих красивых глаз было серьезным и встревоженным. Мари-Лор обняла подругу.
— Это не то, что ты думаешь, дорогая, — прошептала она…
Утром, пока они с Луизой одевались, Мари-Лор, как могла, объяснила ситуацию.
— Потом я расскажу тебе больше, — пообещала она, спускаясь вниз к завтраку. — Но не говори никому. Даже Мартену. Совсем ничего не говори.
«Возможно, я совершила ошибку», — подумала Мари-Лор после завтрака, опуская руки в таз с водой. Но она не сожалела об этом. Ей необходимо было поделиться с кем-нибудь, и если повезет, Луиза ее не выдаст. Все слуги любили посплетничать о хозяевах, но держали язык за зубами, когда дело касалось их секретов, и не выдавали друг друга. Мари-Лор об этом напомнили пару недель назад, когда Арсен, с серьезным видом что-то объяснявший Николя — речь, по-видимому, шла о его семье, — сразу же замолчал и стал суровым, как только она вошла в буфетную.
Невыносимая спешка на кухне закончилась. После тяжелых дней это казалось праздником: в этот вечер на обед были приглашены только викарий и судья.
— Мы приготовим тушеных кроликов, — распорядился месье Коле. — Для местных подхалимов обычный обед.
Мари-Лор держала в руке граненый хрустальный бокал и смотрела, как солнечный лучик изгибается в нем в радужную дугу.
«Никаких мечтаний о красивых джентльменах», — напомнила она себе, когда мимо нее прошел Николя, направлявшийся к месье Коле проверять счета. Но она и не мечтала, по крайней мере не так, как подозревал Николя. Она была счастлива, перебирая в голове мысли и желания, давно Уже не пробуждавшиеся в ее душе.
Книги и рассказы — вот что она любила больше всего на свете. Большую часть своей жизни Мари-Лор провела в обсуждении их, последние несколько месяцев она просто изголодалась по литературе. Какое счастье найти кого-то с такими же интересами и стремлениями, более того, человека, который занимался таким великолепным делом — писал книги и издавал свои сочинения. Она знала из прекрасно сложенных фраз виконта, что он разделяет ее благоговение перед литературой. Она бы считала честью познакомиться с ним, даже если бы он не был таким… удивительным и в другом отношении.
С ним можно говорить, его можно слушать и учиться у него.
Конечно, в нем было еще что-то — у него было тело, о котором она уже знала слишком много.
Но в остальном он оставался загадкой. Вчера ночью, будучи такой усталой и растерянной, она почувствовала, как неохотно он раскрывал перед ней свои чувства и мысли. Она могла бы поспорить на свое годовое жалованье, что он избегает касаться каких-то мучительных воспоминаний или печального опыта. Но, думала она, это его дело, а не ее.
Там, дома в Монпелье, она иногда не ложилась всю ночь, чтобы дочитать особенно интересную книгу и узнать, чем все кончится. А следующий день проводила словно в тумане, размышляя о прочитанном. Он сказал, что она «умная читательница»; может быть, она просто очень упорна.
Пожав плечами, Мари-Лор снова занялась хрустальными бокалами. Он написал изящные подробные мемуары, но девушка была уверена, что существовала одна история, которую он не смог изложить на бумаге. Хотя это и не ее дело, она знала, что не успокоится, пока не узнает эту повесть.
Глава 9
По мере того как лето близилось к концу, Жозеф все больше узнавал о своих читательницах, во всяком случае, о той умнице, которая посещала его каждую ночь. Он быстро понял, что она умеет слушать, сразу же замечает каждую и находит недостатки и противоречия. Она хорошо знала, о чем говорит, и виконту льстило, что Мари-Лор почти наизусть знала рассказы месье X. Она, не смущаясь, являла любопытство, обезоруживала своим пониманием глядя на собеседника большими, ясными, невинными лазами, задавала ему чертовски простые вопросы.
— И что он затем сделал? Почему принц так рассердился? Она была хорошенькой? А это дорого стоило? Было ли больно?
Ее внимание возбуждало его. «Прекрати, — говорил он себе, — прекрати сейчас же!» Но разговоры с ней забавляли, даже вдохновляли. Ее присутствие делало его красноречивым и разговорчивым, иногда даже когда он этого не хотел.
Жозеф старался ограничиваться отвлеченными темами. Забавные истории из жизни королевского двора, как он полагал, были наиболее подходящими, поскольку тема была Мари-Лор знакома. И не только ей: вся Франция говорила об экстравагантных выходках королевской семьи. Мари-Лор качала головой, слушая о блеске и продажности, и смеялась над нелепостями, подобными той, когда королева изображала пастушку, брала в руки украшенный лентами посох и носилась по дворцовым садам со стадом надушенных овец.
Жозеф как можно дольше старался говорить на эту тему. Благо вся жизнь в Версале с его эффектными театральными развлечениями и бесконечными интригами, борьбой за власть и влияние была сама по себе забавна, а сказочную величину и роскошь этого места было даже трудно представить.
— Мне говорили, — рассказывал он, — что там шестьсот комнат. Для придворных.
К счастью, девушка не интересовалась числом апартаментов, в которых он спал — или, наоборот, не спал, что случалось намного чаще. Однажды он попытался подсчитать их и был поражен результатом. Если бы его попросили назвать число ночей, проведенных в Версале, он, как Шехерезада, мог бы рассказать о тысяче и одной ночи.
Но иногда виконт чувствовал себя героем сказок, рассказывая каждую ночь новую историю. Он хотел избежать не смерти, конечно, но чего-то страшного, грязного и непристойного.
Что она тогда говорила, зимой?
«Иногда автор опускает вещи, о которых ему слишком трудно и больно говорить…» Черт бы побрал ее проницательность!
Во время их первых встреч Жозеф старался рассказывать Мари-Лор обо всем, но только не о себе.
Но любой хороший повествователь — а он был очень хорошим рассказчиком — оживляет свои истории хотя бы несколькими деталями из личной жизни. Ничего, успокаивал он себя, она уже многое знает из мемуаров. Однако совсем другое дело рассказывать, видя перед собой ее лицо.
