первый раз по взаимному желанию. Медленные, трепетные прикосновения. Его благоговение. Ее удивление от собственной уязвимости. Его поцелуи у оснований ее хвостов, от которых она теряла рассудок. Ее тихие стоны, ее дикие рыки наслаждения. Ее слезы на его коже.
Зал замер. Старейшины, бесстрастные и древние, смотрели на эти откровения с разными выражениями — от брезгливого отвращения до странного, непонятного интереса. Для них это было не просто совокупление. Это было таинство. Грязное, запретное, отвратительное, но от которого невозможно было оторвать глаз. Они видели не только сплетенные тела. Они видели, как сливаются их души. Как ее сила, дикая и неукротимая, обволакивает его, не ломая, а лаская. Как его человеческая, хрупкая нежность проникает в нее, смягчая ее одиночество.
Эротизм стал доказательством. Публичным, унизительным и непреложным.
Они видели все. Его боль от яда Киёмори. Ее жертву. Их прощание. Ее боль от «очищения» и ее странное, извращенное наслаждение от воспоминаний о нем.
Картины исчезли. В зале снова воцарилась тишина, теперь густая и тяжелая, как смола.
Такэши лежал на полу, обессиленный, униженный до самого основания. Его самая сокровенная жизнь была выставлена на обозрение этим холодным, бесчувственным существам.
Юки сидела, опустив голову. Ее плечи слегка вздрагивали.
Центральный старейшина медленно поднялся со своего трона. Его слепые глаза обвели зал.
— Мы видели. Мы узрели истину. Вина смертного… не столь очевидна. Он был ведом и совращен. Но его существование — это угроза. Напоминание. Искушение для других. Он должен быть стерт.
Он повернулся к Юки.
— Вина дочери нашего рода… доказана. Добровольное осквернение. Предательство традиций. Нарушение клятвы крови. Приговор неизменен.
Он произнес слова, холодные и тяжелые, как гробовые плиты:
— Они будут разлучены навеки. Юки, дочь небесной лисы, будет заключена в темницу под священной горой. Ее сила будет скована, а сердце — заморожено, дабы больше никогда не прельститься низменной страстью.
Его слепой взгляд упал на Такэши.
— Память смертного будет стерта. До основания. Он забудет ее имя, ее лицо, ее прикосновени. Он вернется в мир людей, к своей короткой, жалкой жизни, ничего не помня. И это будет милосердие.
Киёмори шагнул вперед из тени. Его глаза горели торжествующим огнем. Он склонился в почтительном поклоне.
— Позвольте мне, старейшины, привести приговор в исполнение. Я отведу сестру в ее новое пристанище. И я лично позабочусь о том, чтобы в сознании этого человека не осталось ни пылинки от нашего мира.
Глава 12
Путь в место забвения был долгим и безмолвным. Киёмори шел впереди, его фигура, обычно такая расслабленная и небрежная, сейчас была напряжена. Два темных хвоста были поджаты, а не лениво покачивались. Он вел Такэши по бесконечным, уходящим вглубь горы коридорам, высеченным в скале. Воздух здесь был сухим и мертвым, пахнущим пылью веков и застоявшейся магией.
Такэши шел, почти не чувствуя ног под собой. Приговор старейшин висел в его сознании тяжелым, ледяным гнетом. Забвение. Смерть при жизни. Он предпочел бы настоящую смерть. Мысль о том, что он забудет ее — ее глаза, ее голос, ее прикосновения, ту боль и то блаженство, что они разделили — была невыносима. Он был готов броситься на Киёмори, на стены, разбить голову о камни — лишь бы не допустить этого.
Но его тело не слушалось. Деревянные путы на запястьях все еще заберали его волю, оставляя лишь горькую покорность.
Киёмори остановился перед ничем не примечательным участком стены. Он положил на камень ладонь, и камень бесшумно отъехал в сторону, открывая небольшое круглое помещение. Внутри не было ничего, кроме гладкого каменного пола и слабого, призрачного свечения, исходящего от самих стен.
— Здесь, — произнес Киёмори, и его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в крошечной комнате. — Здесь стирают прошлое. Без боли. Без сожалений. Ты просто… уснешь. А проснешься другим человеком.
Он повернулся к Такэши, чтобы втолкнуть его внутрь, и в этот момент Такэши увидел его глаза. В них не было привычной ярости, холодной насмешки или торжества. В них была сложная, мучительная смесь других чувств — глубокая, выстраданная тоска. И… зависть.
— Почему? — хрипло выдохнул Такэши, не в силах сдержаться. — Почему ты ненавидишь ее за то, что у нее хватило смелости выбрать то, что хочет она? А не то, что велит ваш проклятый род?
Киёмори замер. Его рука, уже протянутая к Такэши, опустилась. Он не ответил. Просто смотрел на него с этим невыносимым выражением на своем прекрасном, бесстрастном лице.
— Она счастлива, — продолжал Такэши, чувствуя, как отчаяние придает ему смелости. — С ней. Со мной. Мы были счастливы, пока ты не пришел и не отнял это. Разве тебе не знакомо это чувство? Или твое сердце действительно изо льда?
Киёмори молчал так долго, что Такэши уже подумал, что тот его просто проигнорирует. Но потом он тихо, беззвучно рассмеялся. Это был горький, пустой звук.
— Лед? — повторил он. — Нет, человечек. Не лед. Пепел.
Он отвернулся и прислонился к стене, глядя в пустоту коридора.
— Ты прав. Я знаю это чувство. Слишком хорошо знаю.
Он закрыл глаза, и его маска надменности на мгновение дрогнула, выдав неподдельную боль.
— Это было давно. Очень давно. Она была дочерью гончара. Хрупкая. Смешная. С морщинками у глаз, когда она смеялась. И с таким… жаром внутри. Таким ярким, коротким, как вспышка, жаром человеческой жизни. — Его голос стал тише, почти мечтательным. — Я думал, что могу быть осторожным. Что могу просто наблюдать. Но она увидела меня. Не маску, не лису. Меня. И я… я потерял голову.
Он открыл глаза и посмотрел на Такэши, и в его взгляде не было ничего лисьiego — лишь усталость тысячелетнего существа.
— Это длилось недолго. Год. Мгновение для меня. Вечность для нее. Старейшины узнали. Они не стали меня судить. Они просто… стерли ее. Стерли ее память обо мне. Выжгли меня из ее души, как выжгут занозу. Я пришел к ней, а она смотрела на меня пустыми глазами и спрашивала, не хочу ли я купить кувшин. — Его голос сорвался. — Она вышла замуж за другого. Родила детей. Умерла старой, счастливой женщиной. А я… я остался. С этим воспоминанием. С этой пустотой. С этой злобой на всех и вся.
Такэши слушал, и его ненависть к этому существу начала таять, уступая место леденящему ужасу и… жалости. Он смотрел не на могущественного кицунэ, а на такого же изгоя, как
