оставили. Как подсказку? Как вызов? Как предупреждение? Или как доказательство того, что женщина под вуалью имеет доступ к тому, к чему не должна?
— Параска, — сказала она очень спокойно. — Ты это видела?
Параска подошла, ахнула и даже перекрестилась.
— Это ж господское… И не бедное.
Елизавета сжала кольцо в ладони. Металл оказался тёплым, будто его сняли только что.
И в эту же секунду колокольчик на двери снова дрогнул — кто-то резко толкнул створку с улицы.
Глава 6
Город слухов
Дверь распахнулась так резко, что колокольчик ударился о стекло и жалобно звякнул второй раз.
На пороге стоял Дмитрий Сергеевич Оболенский — без экипажа, без обычной светской небрежности, с красным от мороза лицом и тем выражением, которое бывает у человека, уже успевшего что-то услышать и приехавшего не выяснять, а сверять.
Елизавета не убрала руку с кольцом. Только сжала пальцы крепче.
— Как любезно, — сказал он, переводя взгляд с неё на Параску и обратно. — Я думал, застану здесь тишину, а у вас, смотрю, почти оживлённая торговля.
— Вы пришли за микстурой или за грубостью? — спросила Елизавета.
Дмитрий шагнул внутрь, стряхивая снег с плеч. Взгляд его сразу скользнул по прилавку, по её лицу, по рукам. Он искал что-то. Или убеждался в чём-то.
— За своим кольцом, — сказал он.
Параска тихо ахнула за её спиной.
Вот так. Ни удивления, ни вопроса, ни осторожного: «Не находили ли вы…». Сразу — за своим. Значит, либо он действительно знал вещь и потерю, либо приехал слишком хорошо подготовленным.
Елизавета медленно раскрыла ладонь.
Золотая печатка лежала на коже тяжёлым тёплым кругом. Дмитрий побледнел едва заметно, но не от того потрясения, которое испытывает человек, увидевший давно пропавшую семейную вещь. Скорее — от досады, что улика уже не у него.
— Где вы это взяли? — спросил он.
— У меня забыли, — ответила Елизавета. — Буквально несколько минут назад.
— Кто?
— Вы, кажется, приехали не спрашивать.
Он смотрел на кольцо так, будто хотел выхватить его прямо через прилавок. Елизавета успела заметить ещё одну деталь: на его правой руке перчатки не было, а на безымянном пальце темнела более светлая полоска кожи — как раз там, где недавно носили перстень.
— Вы хотите сказать, что я был здесь? — спросил Дмитрий.
— Нет. Я хочу сказать, что человек, оставивший кольцо, хотел, чтобы я подумала о вас.
Он сделал резкий вдох. И это прозвучало почти как признание её правоты.
— Отдайте.
— Зачем?
— Потому что это фамильная вещь.
— Тем более. Значит, тем, кому она принадлежит, следует объяснить, как она оказалась у женщины в чёрной вуали.
Имя женщины под вуалью она произнесла намеренно. Дмитрий дрогнул почти незаметно — движение ресниц, напряжение в челюсти, короткая пауза. Но этого хватило.
— Я не понимаю, о чём вы, — сказал он.
— А я начинаю понимать слишком многое.
Параска, которая в обычной жизни не упустила бы случая вставить слово, молчала. Наверное, впервые за всё время она настолько ясно почувствовала, что в аптеке теперь говорят не о господских слабостях, а о беде, от которой лучше держать язык за зубами.
Дмитрий протянул руку.
— Сударыня, не заставляйте меня повторять.
— А вы не заставляйте меня звать городового.
Он опустил руку. На лице его промелькнуло что-то очень молодое и очень неприятное — не злость даже, а растерянность избалованного человека, впервые столкнувшегося с тем, что к нему не применяются привычные рычаги.
— Вы не понимаете, во что лезете, — сказал он тише.
— Это я слышу с первого дня. Обычно от тех, кто сам уже по уши внутри.
Он долго смотрел на неё, потом на кольцо, потом снова на неё.
— Скажите хотя бы одно, — произнёс он наконец. — Женщина, которая оставила эту вещь, была в чёрной вуали?
— Да.
— И говорила о тётке?
— Да.
— И ещё… — Он запнулся. — Она задавала вопросы, на которые не имела права знать ответ?
— Да.
На этот раз страх проступил в нём без всякой маскировки.
Елизавета увидела и это. Значит, дело было не в любовнице, не в неловкой связи, не в бытовом позоре. Женщина под вуалью пугала Дмитрия не как мужчинам неприятна женщина, знающая их слабости, а как людям неприятен свидетель, который держит в руках их прошлое.
— Кто она? — спросила Елизавета.
Он улыбнулся одними губами. Плохо.
— Если бы я знал, сидел бы сейчас не здесь.
Ложь. Но не полная. Возможно, он действительно не знал имени. Только роль.
— Кольцо останется у меня, — сказала она. — Пока.
— Вы совершаете ошибку.
— Возможно. Но я хотя бы выбираю её сама.
Дмитрий молча надел перчатку, развернулся и ушёл так резко, будто оставаться ещё на минуту означало бы сказать лишнее. Колокольчик снова дрогнул. В аптеку вошёл холод, а вслед за ним — тот вид тишины, который остаётся после опасного разговора.
Параска выдохнула только тогда, когда за дверью стихли шаги.
— Барышня… — начала она.
— Ни слова никому, — сказала Елизавета.
— Да я что ж, дура совсем? Только…
— Только что?
Параска поколебалась.
— По двору с утра шепчутся.
Вот оно. Началось.
Елизавета медленно убрала кольцо в карман платья.
— О чём?
— Да разное. Что вас в княжеский дом зовут не по делу, а по тайной надобности. Что покойная барыня перед смертью только вас и требовала. Что вы у неё какие-то особые капли водили. Что теперь полиция всё равно разберётся. А к обеду ещё добавили, что вас, мол, из реки не просто так вытаскивали.
Каждое слово было как мелкий камень в обуви. Само по себе терпимо. В сумме — способно искалечить походку.
— Кто добавил? — спросила Елизавета.
— Да разве разберёшь, кто первый сказал. Слух — он как мышь в крупе, не поймаешь, а всё уже погрызено.
Фраза была грубоватой, но точной.
До вечера покупателей почти не было.
Те, кто утром заходил спокойно, теперь останавливались у двери с лишней паузой. Одна женщина, увидев внутри Елизавету, вдруг вспомнила, что ей нужно не сюда, а «через квартал». Конторщик, прежде говоривший громко и быстро, сегодня взял микстуру и дважды переспросил цену так, словно хотел запомнить не её, а голос хозяйки. Старик, бравший раньше порошки для желудка, вовсе не вошёл — только постоял у окна и ушёл, пряча глаза.
Аптека не опустела совсем. Но движение в ней изменилось. Люди теперь приходили не только за помощью — за подтверждением слуха, за взглядом, за поводом потом сказать соседке: «Я её видел».
К вечеру явился полицейский.
Не тот, что приносил тетрадь. Другой — моложе, ниже ростом, с аккуратными усиками и
