завещание действительно обсуждалось, — сказал он. — Но не было окончательно подписано. Княгиня откладывала формальности до возвращения одного из свидетелей.
— Кого именно она собиралась лишить? — спросила Елизавета.
— Это уже переходит границы.
— Пусть, — сказал Алексей.
Астахов посмотрел на него тяжело.
— Часть доли, ранее предназначенной Дмитрию Сергеевичу, княгиня намеревалась сократить. Не полностью, разумеется. Но весьма существенно.
Дмитрий резко обернулся.
— Потому что вы её настраивали против меня.
— Осторожнее, — сказал князь.
— А почему мне быть осторожным? Тётка в последние недели слушала только тебя и эту аптекаршу! А теперь, как удобно, оба являетесь главными толкователями её воли.
Это было сказано уже не для удара, а от страха. Елизавета увидела это почти сразу. Дмитрий злился не как убийца, а как человек, внезапно потерявший уверенность в своём месте. Впрочем, страх за наследство не делал его невиновным. Только делал человеческим.
— Я никогда не оставалась с вашей тёткой дольше, чем требовалось для выдачи составов, — сказала Елизавета.
— Вы уверены? — ядовито бросил он. — По вашим книгам выходит иное.
Вот это было уже опаснее.
— Вы видели мои книги? — спросила она.
Он осёкся на долю секунды. Совсем коротко. Но достаточно.
— Я слышал, что в аптеке нашли записи.
— От кого?
Молчание. Потом вмешался Астахов:
— В доме, сударыня, с утра обсуждают слишком многое. Не стоит придавать значение каждому слову.
Именно после таких фраз и стоит придавать значение каждому слову, подумала Елизавета.
Князь, кажется, подумал о том же.
— Где комната моей тётки опечатана? — спросил он поверенного.
— Спальня закрыта до приезда официального следователя.
— Тогда откройте.
— На каком основании?
— На том, что пока следователь медлит, по дому уже ползут слухи о завещании, а бумаги, которые тётка собиралась подписать, могут исчезнуть.
Поверенный хотел возразить. Но тут в дверь библиотеки постучали, и лакей, войдя, сообщил:
— Мария Игнатьевна просит напомнить, что через четверть часа будет отслужена краткая панихида в малой зале.
— Передайте Марии Игнатьевне, что я помолюсь позже, — сказал Алексей. — Сейчас мне нужнее ключ от спальни покойной.
После этого спорить было уже трудно. Не с ним — с обстоятельством. Астахов медленно поднялся и вынул из кармана связку.
— Я иду с вами, — сказал он.
— Разумеется, — отозвался князь.
Они поднялись на второй этаж не все сразу, а как будто отдельными волнами недоверия. Впереди шёл лакей с фонарём. За ним — Астахов. Рядом с Елизаветой держался князь. Дмитрий замыкал шествие и, кажется, хотел, чтобы его исключили, но не решался остаться внизу. Лестница была устлана дорожкой, шаги тонули в ворсе, и от этого весь путь ощущался ещё неприятнее — будто дом сам учился скрывать, кто и куда идёт.
Спальня княгини была заперта. Ключ повернулся туго. Когда дверь открылась, в лицо пахнуло духами, воском и тем особым затхлым теплом закрытого помещения, где вещи ещё не знают, что хозяин умер.
Всё стояло почти так же, как в первую ночь. Кровать, ширмы, туалетный столик, фарфоровый кофейный прибор, потемневшие шторы. Только теперь здесь не было мрака и смертной сосредоточенности, а был дневной свет, и он оказался беспощаднее свечей. При нём лучше видны пятна, смятые подушки, следы чужих пальцев на зеркале и то, как быстро после смерти комната превращается в поле чужого интереса.
— Что именно вы ищете? — спросил поверенный.
— То, что моя тётка не хотела доверить никому в доме, — сказал князь.
— Очень широкий ответ.
— Для начала сойдёт.
Елизавета не стала слушать дальше. Она двигалась по комнате медленно, не торопясь касаться вещей. Комоды. Туалетный столик. Шкатулка для писем. Ширма у камина. Полог кровати. Здесь всё было продумано человеком, который любил контроль и терпеть не мог случайность. Такие люди редко оставляют по-настоящему важные вещи в очевидных местах.
Она остановилась у будуара — маленькой внутренней комнаты, примыкающей к спальне. Там стояло мягкое кресло, изящный письменный столик, этажерка с книгами и коробка для рукоделия, закрытая так плотно, будто в ней хранили не нитки, а государственную тайну.
— Вы что-то заметили? — тихо спросил Алексей, приблизившись.
— Только то, что ваша тётка не была женщиной, которая пишет письма на ходу и бросает их где попало.
— Это я и без вас знаю.
— Тогда не стойте у меня над плечом.
Он почти усмехнулся.
— А вы не приказывайте в моём доме.
— Ваш дом? Мне казалось, наследство ещё не решено.
На это он уже ответил взглядом. Тяжёлым, очень спокойным. И оттого куда более опасным, чем если бы он вспылил.
Елизавета отвернулась первой — и разозлилась на себя за то, что вообще отметила тепло этого обмена. Нечего было превращать спор в нечто иное.
Она опустилась перед столиком княгини и выдвинула средний ящик. Бумага, карточки визитов, запечатанные конверты, ножик для бумаги, флакон духов. Во втором — платки, мелкий кошелёк, очки в футляре. В третьем что-то мешало ящику входить до конца. Она потянула сильнее.
На дне, за деревянной стенкой, обнаружился узкий зазор.
— Алексей Николаевич, — негромко сказала она, не поднимая головы. — Здесь ложное дно.
Все сразу замолчали.
Князь подошёл ближе, присел рядом — слишком близко, так что она ощутила холод его пальто и сухой запах зимнего воздуха, принесённого с улицы. Вдвоём они вынули тонкую дощечку. Под ней лежали всего три вещи: ключ, маленький бархатный мешочек и листок, сложенный втрое.
Поверенный сделал шаг вперёд.
— Прошу, это следует открыть при свидетелях.
— Вы и так свидетель, — сказал князь.
Но листок взяла Елизавета. Ей не хотелось объяснять почему. Может быть, потому что за последние сутки она уже слишком привыкла к чужим тайникам. Может быть, потому что женский почерк, обращённый из смерти, теперь почему-то казался ей менее чужим, чем живые лица вокруг.
Она развернула бумагу.
Это был не полный лист, а вырванная страница. Почерк княгини. Неровнее, чем в первой записке, но всё ещё узнаваемо твёрдый.
«Не доверяйте никому, кто станет искать только бумаги. Главное не в завещании. Чёрная книга аптекаря укажет, кто пил смерть годами и кто её разливал».
У Елизаветы похолодели пальцы.
Слова были страшны не красотой и не позой. Они были страшны деловой точностью.
— Что там? — спросил Дмитрий слишком быстро.
Она подняла глаза. В комнате все смотрели на неё, и по-разному. Поверенный — с настороженной расчётливостью. Дмитрий — почти враждебно. Алексей — так, как смотрят на человека, который сейчас либо поделится правдой, либо решит, кого ею убить.
— Там сказано, — медленно произнесла Елизавета, — что дело не в завещании. И что существует чёрная книга аптекаря.
Поверенный изменился в лице первым. Не сильно. Но достаточно, чтобы стало ясно: это сочетание слов ему знакомо.
Елизавета
