едва князь открыл дверцу и первым вышел на мостовую, как выражение его лица изменилось. Не резко — слишком он был сдержан для резких перемен, — но достаточно, чтобы Елизавета сразу насторожилась.
У дверей её лавки стоял человек в форменном пальто городской полиции.
И держал в руках знакомую тетрадь с частными заказами.
Глава 4
Дом мертвой княгини
Полицейский держал тетрадь так, будто это была не украденная улика, а вполне заурядная находка — забытая покупателем шляпная коробка или кошелёк, обнаруженный на мостовой. Именно эта будничность встревожила Елизавету сильнее самого появления форменного пальто у дверей аптеки.
Она вышла из экипажа, чувствуя, как под подошвами скрипит снег, а под рёбрами неприятно тесно. Князь оказался рядом почти сразу, не спеша и не заслоняя её собой, но так, что становилось ясно: разговор он намерен слышать целиком.
Полицейский, мужчина лет сорока с обветренным лицом и светлыми усами, кивнул сперва Оболенскому, потом Елизавете.
— Сударыня Воронцова?
— Да.
— Эта книга найдена нынче утром у забора, за двором вашего дома. Мальчишка дворницкий подобрал и отнёс городовому. Поскольку внутри есть имя вашей лавки, велено спросить: не ваше ли?
Елизавета смотрела на тетрадь и не сразу позволила себе взять её. Обложка была та же. Потёртая. С синеватым уголком. Но кто-то пролистал её без всякой осторожности: страницы чуть топорщились, а тесьма, которой Лиза когда-то перевязывала книгу, исчезла.
— Моё, — сказала она.
— Потеряли?
— Украли ночью.
Полицейский чуть прищурился.
— А почему не заявили?
Очень правильный вопрос. Настолько правильный, что за ним сразу начиналась опасность.
— Потому что только сегодня вернулась с утра пораньше и обнаружила следы взлома, — ответила она, не моргнув. — До того у меня были куда более неотложные обстоятельства.
Он перевёл взгляд на разбитое окно, затем на князя.
— Ваше сиятельство, стало быть, можете подтвердить, что сударыня была занята не пустяками?
— Могу, — сказал Алексей Оболенский. — Более того, с этой минуты всё, что касается Лизаветы Павловны Воронцовой и её участия в делах моей покойной тётки, касается и меня лично.
Полицейский услышал в этом не столько покровительство, сколько предел допустимого. Но человек он, по-видимому, был не глупый.
— Ясно, — сказал он. — В таком случае передам, что вещь возвращена владельцу. Однако, сударыня, о взломе всё же надобно составить бумагу.
— Составлю.
— Сегодня.
— Сегодня.
Он отдал тетрадь. Елизавета взяла её обеими руками. Бумага оказалась холодной, будто пролежала не во дворе, а в снегу гораздо дольше. На нижнем краю обложки темнело узкое пятно, похожее на след сырой перчатки.
— Ещё одно, — сказал полицейский, прежде чем уйти. — Утром у ворот вашего двора видели экипаж без герба. Чёрный. Кучер в сером армяке. Не ваш?
— Нет, — ответила Елизавета.
— И не мой, — добавил князь.
Полицейский кивнул, будто иного ответа не ожидал, коснулся козырька и ушёл, оставив после себя снежные следы и отчётливое ощущение, что случайной его явку назвать уже нельзя.
Когда дверь аптеки за ними закрылась, Елизавета положила тетрадь на стойку и не сразу решилась её открыть.
— Слишком легко вернули, — сказала она.
— Значит, хотели, чтобы её нашли.
— Или чтобы я поверила, будто мне её милостиво вернули.
Князь снял перчатки и провёл пальцами по переплёту. Не взяв тетрадь себе, не нарушив её права хозяйки — всего лишь проверяя.
— Если книгу пролистали, они могли забрать нужные страницы.
— Или подложить новые.
Он посмотрел на неё с коротким, острым вниманием.
— Именно это я и собирался сказать.
Елизавета развязала шнурок, раскрыла тетрадь и стала листать быстро, но не суетно. Первые страницы казались теми же: даты, суммы, сокращения, знакомые условные знаки. Потом — пропуск. Вырванный лист. Ещё один. На одном месте остался только корешок бумаги, на другом нож прошёл чище.
— Оболенская, — тихо сказала она. — Всё, что шло подряд по последним заказам, выдрано.
— Значит, воры нашли не всё, что искали ночью.
— Или нашли слишком много и испугались.
Между страниц, ближе к середине, что-то шуршало. Елизавета остановилась и осторожно вынула узкую полоску кремовой бумаги, сложенную вдвое. Не лист из книги. Не случайная закладка. Бумага была плотнее, дороже, с лёгким запахом пудры.
Она развернула её.
Почерк был незнакомый — не княгини, не Лизы и не угрожавшего ей человека. Более женственный, округлый, но с нервным нажимом.
«Если станут искать не в аптеке, ищите у неё в спальне. В чёрной книге аптекаря записано всё».
Ни подписи. Ни обращения.
Несколько секунд в аптеке стояла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает дровами печь в задней комнате.
— Это подложили, — сказал князь.
— Необязательно.
— Вы так уверены?
— Нет. Но тот, кто хотел отвести нас от книги, не стал бы возвращать тетрадь с такой явной подсказкой. Это слишком грубо. А вот человек, который не успел добраться до другого укрытия, мог оставить нам след нарочно.
— У неё, — повторил он. — У кого? У моей тётки? У Лизы?
Вот в этом и была главная трудность. Записка нарочно или случайно оставляла место для двух толкований.
Елизавета сложила полоску и убрала в карман.
— В спальне не у Лизы, — сказала она. — Здесь не сказали бы «у неё». Здесь бы написали проще. Значит, речь о женщине, чья спальня очевидна тому, кто пишет. О княгине.
Алексей ничего не ответил сразу. Только чуть заметно кивнул — не в знак согласия, а скорее в знак того, что аргумент принят и будет проверен.
— Вас снова вызовут в дом, — сказал он.
— Или не вызовут вовсе, а вышвырнут при входе.
— В доме сейчас слишком много людей, которые желают говорить от имени покойной и слишком мало тех, кто понимает, что происходит. Если я приведу вас сам, вышвырнуть будет труднее.
Елизавета посмотрела на него пристальнее.
— Вы хотите привести меня как кого? Аптекаршу? Свидетельницу? Или женщину, которую удобно запугать и заставить отдать всё найденное?
Последние слова были жёстче, чем следовало. Но он, как ни странно, не разозлился.
— Я хочу привести вас как человека, которого моя тётка звала перед смертью, — сказал князь. — Это единственный довод, против которого в доме пока не смогут спорить открыто.
— Пока?
— До тех пор, пока не найдут иной способ выставить вас виновной.
Его прямота была неприятной, но полезной. С ней хотя бы не приходилось тратить силы на угадывание.
Елизавета закрыла тетрадь и на миг прижала ладонь к её обложке. Возвращённая книга, вырванные страницы, новая записка, чёрная книга аптекаря — всё это пахло уже не просто заговором, а чужой аккуратно устроенной войной, где каждый шаг был рассчитан так, чтобы она либо опоздала, либо
